Роман Харитонов - Уроборос

Когда люди познают тайну доброй улыбки Сфинкса,
Канет тогда человечество в мертвых потоках Стикса.

В лету года, влёт им века, следом тысячелетия.
Но стоит над ними символом вечности Сфинкс неподвластный времени.
Он видел, как добывали огонь древние племена.
Смотрел, как рождались и умирали империи, знание и тьма.
Видел летящих в пропасть детей, мир силы и красоты,
Народы, творящие великое искусство руками по локоть в крови.
Наблюдал свысока на кресте смерть Христа и улыбался

Овеянный дюн суховеями,
Омытый волнами песков,
Оплавленный пламенем времени,
Присыпанный пеплом веков.

Небыли в ряд в быль, были подряд в пыль, быльем кряду в небытие.
Так жадно захватывало у бытия свои трофеи Ничто
В заведомо им проигранном, предрешенном сражении со временем,
И сдавало их в ту же секунду Вечности на хранение.
Лишь сфинкс неподвижно смотрел на все с безмолвной высоты,
На миров погружение во тьму во мраке из темноты,
Считая себя королем в великой мистерии вечности,
Отправной точкой абсолюта и исходной бесконечности.
Возвышался надменно над краем вселенной и улыбался

Овеянный дюн суховеями,
Омытый волнами песков,
Оплавленный пламенем времени,
Присыпанный пеплом веков.

Но разразилась вдруг черная ночь детским криком, слезами тления.
И покачнулся Сфинкс, покачнулся в немом изумлении.
Дева в предсмертных муках, стеная во мгле туманной,
Дала дыхание мальчику, ребенку с улыбкой странной.
И рос мальчик быстро, отличаясь от всех мертвящим сердце бездушием,
Являясь венцом одиночества и матрицей равнодушия.
И было у него одно во всей его жизни стремление,
Засевшее в мозгу словно жало с момента его рождения.
И жил он во власти этого единственного инстинкта,
Снедаемый жгучим желанием, мечтою увидеть Сфинкса.

И вот сквозь годы ведомая роком свершилась его судьба.
Приблизившись к Сфинксу вплотную, взглянул Он ему в глаза.
И засмеялся безудержным смехом, смехом Великого Знания,
И содрогнулся Сфинкс, узнавая Творца Апокалипсиса.
И оскалился тот, взмахом руки сокрушая горизонты сознания,
И первым пал Сфинкс, наполняя вселенную пылью сфер мироздания.
А потом настал черед человеческого гниения,
И отправил его силою мысли, прищурившись, в жерло Забвения.
И парил он так целую вечность в темной пустоте,
Но однажды его утомило безделье в пустой темноте.
Огляделся кругом, с тихим смешком и улыбнулся

Устав от оков одиночества,
Витая над мертвою бездной,
Забыв о старинном пророчестве,
Жаждая править вселенной.

И было в начале Слово.
И сказал Он: Да будет свет.
И сотворил он им мира основы,
Вспоминая ветхий завет.
И назвал Он свет днем, а тьму ночью,
Вдыхая всей грудью первый закат,
Наслаждаясь собственной мощью
И не ведая преград.
Cотворил Он затем хлябь земную, прикрыв ее твердью небесной,
Светила великие да по паре твари бессловесной.
Потом произнес негромко, оглядев сотворенную им красоту:
Да будет человек по образу и подобию Моему.
Прикрыл он тогда утомленно глаза и улыбнулся

Устав от оков одиночества,
Витая над мертвою бездной,
Забыв о старинном пророчестве,
В стремлении править вселенной.

И вновь пробился росток человеческого существования.
И стал Он наблюдать за детьми своими, наказывая за непослушание.
Для того, улыбнувшись печально, изменил Он совсем обличье свое:
И взял Он главу человеческую, чтобы хранить в ней Великое Всё,
И лапы львиные, чтобы карать; и груди женские, чтобы любить;
И тело бычье, чтобы терпеть веками;
И крылья орлиные, чтобы носиться, витая, над мирами.
И стал неизведанным каменным Сфинксом с улыбкой подобной Вечности,
Пронзая тысячелетия стрелами бесконечности.

Стоял, безмятежно Сфинкс, наслаждаясь величием предтечи,
Считая себя демиургом и воплощением долговечности.
Но грянул вдруг гром, сотрясая Вселенную светом нетленного Знания,
И закричало младенческим криком новое мироздание.
И содрогнулся Сфинкс.