Заявки - архив интернет-конкурса

Предел твоих грез и мечтаний вершина –
Умчаться, отдавшись легко виражу.
Но знаешь ли, чем угрожает машина?
Не знаешь – так вот, я тебе расскажу.
Представь: лето, дача, обратной дороги
Лишь только под вечер наступит черед.
И кто-то, поддавшийся зову природы,
Пивка себе тихо в стаканчик нальет.

Холодного пива захочется,
Но ты ведь - водитель: такая беда,
Ты трезвый теперь в одиночестве,
И это твоя судьба!!

И если не мил тебе старый автобус,
К мигрени приводит гремящий трамвай,
Водителем стать ты, конечно, попробуй,
Но что тебя ждет впереди, все же знай…
Что счастье свободного перемещенья
Померкнет однажды за шумным столом,
Когда всем – коньяк, а тебе – чай с вареньем,
Тебе – минералку, а всем – грамм по сто.

И с безалкогольного пива, конечно,
Тебя на веселье никак не пробьет,
И чувствуешь к прочим водителям – нежность,
Ко всем пешеходам же – наоборот!
На празднике жизни – залетная птица,
И в сердце твоем нынче камень и лед…
Товарищи, как же охота напиться!!!
Но ты ведь водитель – никто не нальет…

И только к утру все закончится,
Надравшихся в стельку везешь по домам,
Ты трезвый теперь в одиночестве,
Такая твоя судьба!!

А я упорно
Раньше не замечал,
Как тошнотворны
И какао, и чай.
И сок не лезет,
А компот – словно яд!
Всегда быть трезвым –
Судьба моя!

Уезжали друзья в Ханкалу, и в Аргун -
Пацаны со двора, однокашники детства.
Не во славу отцов - на расправу врагу,
Уезжали друзья в зону боевых действий.

Уезжали друзья. Пункт прибытья - Чечня.
С кем бы судьбами им да не глядя махнуться?
На перроне пустом их за плечи обняв,
Разве знал я тогда, что они не вернутся?

Пр.:
Уезжали друзья на войну.
Не за родину жизнь отдавали,
Не за веру, и не за свободу - я никак не пойму:
Так за что же они погибали?

Уезжали друзья. В тот осенний призыв
Смерть расставила вновь по крестам чьи-то даты.
И я видел, как матери плачут навзрыд:
Правых нет и уже не найти виноватых.

Уезжали друзья не скорбя над собой,
С корабля, что тонул, не бежали, как крысы.
Может быть, на земле нет бессмысленных войн,
Но друзей не вернуть, – и какой в этом смысл?

Вспоминаем порой: «А с Механки Витёк –
Сколько было б ему?» «В ноябре двадцать восемь…»
Как же памяти срок нашей быстро истек!..
Мы живем, и войны будто не было вовсе…

Я хочу нарисовать
Для тебя немного моря,
Гребни волн, бегущих вспять,
От прибоя до прибоя.
Но задача не проста,
И скажу я вам по-свойски:
Нет ни кисти, ни холста,
Да и сам не Айвазовский.

Я хочу нарисовать,
Так, чтоб каждый мне поверил,
Что морских просторов гладь
Я до края сам измерил!
Что сжимал в руках штурвал
И искал по звездам пристань…
Как бы я нарисовал,
Будь, к примеру, маринистом!

И я рисую море на асфальте мелом,
Карандашом на клетчатом листе.
Себя на верхней палубе, в фуражке белой,
Тебя на берегу и чайку в высоте.

Я бы кадмий смешал и кобальт,
И сиены добавил, конечно!
Если б море я мог написать –
Написал бы триптих и не меньше.
Но к струне прирастает рука,
И я море не вижу, а слышу.
Вот и вышел музыкант,
А художника не вышло!

И я рисую море нотами в тетради,
Тебе спою – увидишь, будто бы во сне:
Вот я на верхней палубе при всем параде,
И ты на берегу, и чайка в высоте.

В квартире с желтым абажуром
дней корешки сидят по полкам.
Там наши сны еще дежурят,
и патефонною иголкой
скребет по памяти луч света –
выхватывает чьи-то лица.
Но вспоминаешь – больше нет их.
Но понимаешь – это снится.

В квартире с желтым абажуром
на стеллажах хранится лето,
укрыто кружевом ажурным,
колючим старым пледом в клетку.
Там мы рисуем стенгазеты,
и в домино играем вместе.
Да ненароком все глазеем
на наших будущих невест мы.

В квартире с желтым абажуром
мы ищем смысл жизни годный.
И мандариновых кожурок
вдыхаем запах новогодний.
Там нам светло, и там так ясно,
и любим мы не вновь - впервые.
И свет горит, горит - не гаснет,
и дед с отцом – еще живые.

И абажур тот мандарином
висит на ветке хрупкой грусти.
И свет, который нам дарил, он
вот-вот, как будто дух, испустит.
И свет дрожит в дверном проеме -
его с собою не забрать нам.
Ведь мы живем в другом районе,
и не вернуться нам обратно.

Мне с каждым годом всё трудней,
Листая книжку записную,
Набрать кого-то из друзей,
Сказать, что я по ним тоскую.
Кого-то нет уж много лет,
А кто сбежал давно в столицу…
И гаснут в памяти их лица,
Как будто свечки в темноте.

Уже как будто не с руки
Звонить без видимой причины,
И наших станций маяки
В тумане дней не различимы.
Увязнув в спорах и долгах,
Вдруг замечаешь мимоходом:
Друзей все меньше год от года,
А жизнь не так уж и долга.

Живешь, не чувствуя разлук.
Но поздним вечером осенним
Вдруг станет нужен этот звук,
Что в трубке бьется, как спасенье.
Невидимый вращая круг,
Знакомый номер набираешь:
- Ну как ты, друг?
- Нормально, друг.
А что сказать еще - не знаешь…

Так бывает утром, когда чуть угрюмо
Небо в окна бросит серый взгляд.
И скребется кошка в подвале-трюме,
И на верхней палубе соседи галдят.

Занавесок брамсель - на гардин грот-штаг,
Вот бы с ветром им апрельским слиться!
На бизань антенны поднимаем флаг –
Синий флаг из облака, с белой птицей.

А на фрегате – капитан,
А капитану пятнадцати нету.
Вот пред ним на карте сотни стран,
И стран таких не бывает на свете.

Капитанский мостик завален хламом,
На бушприте нашем парит трико,
Но пять тысяч миль всего до океана,
И фрегат муссоном так легко влеком.

И среди домов пятиэтажных рифов
Наш корабль вздрогнет такелажем штор,
И пройдет эскадра киосков мимо,
И исчезнет где-то на зюйд-весте двор.

Но звенит будильник, и так трудно верить
В тот корабль, которым так давно живу.
И каждый день с него я схожу на берег,
Но однажды всё-таки уплыву!

Мы живем, потому что надежда обращается к памяти.
И обе нам лгут.
Дж. Байрон

Меняю адреса. Как листья, километры
срываю каждый день с дорожных веток. Вновь,
сминая ночь, идёт состав, и ярким светом
очередной перрон царапает окно.

Меняю номера. И со своих экранов
стираю имена, и чьих-то лиц черты.
И в тишине ночной вновь думаю – не прав, но
ты не поделишь жизнь, не проведя черты.

И слепо дни свои леплю я, как из глины,
из тщетности надежд и нудности простуд.
Но глина так грязна, а память так брезглива,
и передышкой мне – стоянка в пять минут,

где чей-то силуэт в бумажный сумрак вклеен,
и двери там стучат, как счетчики разлук.
Вагон качнется – всё, и я в купейном плене
беспомощно прильну к холодному стеклу.

В нем отраженный я бегу, хоть и недвижим.
И сосны сквозь меня бегут, хоть и стоят.
Пусть то, к чему стремлюсь, становится всё ближе,
то, от чего спешу, не движется назад…

Проходят года - сквозь сито вода,
Редеет моя шевелюра.
Увы мне, друзья,
С работы ползя,
Ногами едва шевелю я.
Все меньше в душе веры чё-то
Добиться признанья с почётом.
И в руки беря я гитару свою,
С прискорбием осознаю

Что мне не стать знаменитым никогда.
Моя давно карта бита, вот беда.
С хореями не дружен я, с ладами не в ладах,
Не стать мне знаменитым никогда!

Признаться пора - уже не собрать
Мне лайки от юных подписчиц.
И - страшный удар -
Но мой гонорар
Едва ли превысит хоть тыщу.
И раньше, наверно, сопьюсь я,
Чем выберусь в топы "айтьюнса"
И вместе с Митяевым песню свою
Едва ли когда-то спою.

Ведь мне не стать знаменитым никогда.
Мое корыто разбито - вот беда.
На стадион не выйти мне - не стоит и гадать.
Не стать мне знаменитым никогда!

Хотя с другой стороны -
Не надо вдоль всей страны
Мотаться в душном купе,
И в сотый раз песню петь,
Ту, от которой тошнит давно,
И уверяю себя я в том,
Что...

Пусть мне не стать знаменитым никогда,
Я заявляю открыто - не беда!
И славу я могу на что-то в жизни заменить,
Раз я уже не стану знаменит.

И мне не стать знаменитым,
Зато я много работаю.
Не стать знаменитым,
Зато я саморазвиваюсь.
Не стать знаменитым,
Зато я правильно питаюсь и занимаюсь спортом!

Но мне не стать знаменитым никогда.
Вот где собака зарыта - да, да, да.
Но все равно мечтаю я средь будничной возни,
Что стану знаменитым черт возьми!

В том старом доме на чердак
Вели скрипучие ступени.
Там домовой – смешной чудак –
Жил вместе с парой приведений.
Бродил под крышей рыжий кот,
Бока печи нам души грели.
Там на пюпитре – россыпь нот,
И на мольберте – акварели.

Когда впервые в этот дом
Вошел я, глядючи с опаской,
Все в доме было кверху дном,
И пахло стружками и краской.
Я понял: нам с тобой двоим,
Здесь бог судил навек остаться.
Мы обживали, как могли,
Свое укромное пространство.

Мой дом уютнее всех домов,
Теплее всех очагов
Тот очаг, что горит под его крышей.

А после были холода,
И в нашу скромную обитель
Мы созывали всех подряд –
Вы приходите, приходите!
На кухне пили крепкий чай,
Чинили дружно телевизор,
И засыпали невзначай
У неоконченных эскизов.

Но день за днем мелькали дни.
Вот новой меркой жизнь измерив,
Мы в окнах гасим все огни,
И все захлопываем двери.
Так жизнь в руку мне ключи
Кладет, да от другого дома…
Там красок нет, рояль молчит,
И ни кота, ни домового.

Мой дом, скажу я, не погрешив,
Твоим лишь теплом я жив
До сих пор. Каждый день о тебе помню…

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.

И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
— До свиданья, дружок.

И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
— словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.

Падал свет на падающий снег.
Во дворе фонарик невесомый
всё горел. Артерии бессонной,
бился пульс, как мотылек, во сне.

Падал снег сквозь падающий свет.
Дом смотрел в прицел оконной рамы.
И следы колес кардиограмму
прочертили в снежной белизне.

Падал снег. Дрожал под кожей пульс.
Точно в той пульсирующей жилке
был ответ – что сбудется прожить мне,
и чего так жду я и боюсь.

Падал снег. И больше ничего.
Ты спала, а на краю картины,
к утру, что придет неотвратимо,
света луч тянулся бичевой.

Ты проведи меня мимо домов,
Где в окнах осколки лиц,
Мимо сгоревших в пожаре томов
И целых пока страниц.
Там, где лишь эха далекого звук,
Украденных голосов,
Где не однажды ребенка слезу
Прольют на чашу весов.

Хоть не осталось ни слов для молитв,
Ни жил для того пути,
Там, где шаги, точно лезвия бритв,
По краю, ты проведи.
Ты проведи меня мимо камней,
Которые - срок собрать.
Ты проведи меня мимо семей,
В которых - на брата брат.

Мимо пожаров больного огня
Слепой проведи тропой,
Где чаще встретишь прикрывших себя,
Чем тех, кто прикрыл собой.
Мимо знамен и раззявленных ртов,
Всех тех, что кричат вослед.
Там, где бабло, нефть и чью-нибудь кровь,
Всё варят в одном котле.

Где покаяния всякий просил,
Надеюсь, не всяк прощен.
Ты проведи, сколь останется сил,
Дай выйти на чернозем.
Кресты да могилы – бескрайняя доль,
Курганы пучат зобы.
Ты проведи, да запомнить позволь…
И разреши позабыть.

Ближе к полуночи вдруг постучится в дверь незваный гость.
Там, на пороге, стоит ваше прошлое: то, что сбылось.
Платье всё то же, косы всё те же, и боты велики.
Глянет с улыбкой немного смущённой, коснётся руки
И скажет:
Ну, вот и я.
Звали меня?
Помните, как
Звали меня?
Я – ваше прошлое.

В вашем кармане уже много лет лежит тот платок с узелком.
Вы завязали его, чтобы вспомнить – забыли, о ком.
Всё, что в пути обронили, исчезло, всё ушло, как под лёд.
Девочка в ботах несёт в узелке это, но вам не вернёт,
А скажет:
Ну, вот и я.
Звали меня?
Помните, как
Звали меня?
Я – ваше прошлое.

Кроны всё выше, а травы всё ниже, в одуванчиках сквер.
Красный трамвайчик бежит до конечной, звонкий, как пионер.
Ах, как душа замирает, больно сжавшись на вираже.
Жаль, но вожатых, что вас возили, нету в живых уже.
Ну, вот и я.
Звали меня?
Вы и тогда
Знали меня:
Я – ваше прошлое.

Вишни не вырастут на осинах, из моха не вырастет лес.
Всё, что не допито и не съедено, надо допить и съесть.
Горький миндаль, виноград медовый и тысячу прочих яств –
Девочка в платьице, девочка с косами всё к столу подаст.
И скажет:
Ну, вот и я.
Звали меня?
Помните, как
Звали меня?
Я – ваше прошлое.

Что же, стелите постель, ложитесь к стене и гасите свет.
Ночью придут сюда те, кого знали вы, кого уже нет.
Вы назовёте по имени каждого, вспомнив их имена…
Проснётесь рано. А рядом, свернувшись клубочком, лежит она
И шепчет:
Ну, вот и я.
Звали меня?
Вы же всегда
Знали меня:
Я – ваше прошлое.

След самолета над городом –
Свежих белее белил.
Собою он небо огромное
Напополам разделил.
Солнца апрельского свет сиял,
Я щурил на солнце глаза,
И вспоминал – было в детстве я
Так же смотрел в небеса.

Утром на поле не кошенном,
Там, где бегут волны трав,
В небо глядел я восторженно,
Голову кверху задрав.
Казалось, что жизнь бесконечная,
Как надо мной высота.
И есть в ней одна только вечная -
О небе и крыльях - мечта.

Вот под колесами взлетная,
Вот под крылом – целый свет.
Ветер с собою возьмет меня,
Выпьет по каплям мой след.
Грезы, как след тот, растаяли:
Вместо точки отрыва - порог.
И вместо полета над стаями –
Только ухабы дорог.

Крутятся дни – крылья мельницы,
Сколько забыто уже…
Но то утро далекое теплится
Памятью светлой в душе.
Так посреди шумной улицы
Понял я, замерев на бегу:
Жизнь – это то, что не сбудется,
И то, что забыть не смогу.

По теории вероятностей
Нам не встретиться никогда.
Так огромна земля и вряд ли с ней
Хоть однажды сведет судьба.
По теории вероятностей
В подпространстве моего бытия
Появленье ее можно отнести
К невозможным событиям.

По теории вероятностей
Нам прожить наши жизни врозь,
И забот, и семейных радостей
Протащив за собою воз.
По теории, только грезами
Будут встречи наши тет-а-тет.
Но даю сто процентов – ее забыть
Не получится много лет.

Все расчеты верны до тысячных,
Исключения все не в счет.
Постулаты на камне высечены –
Так чего же я жду еще?
Ведь научно обосновано,
Что ее нет в судьбе моей.
Отчего же снова и снова я
Вспоминаю о ней?
Все надеюсь, и в сердце оттепель
Не потому ли, что равна нулю
Вероятность того, что её теперь
Больше я не люблю.

У той черты,
Где веру и уверенность
Не разделить,
Стоял ли ты,
Сумев свою растерянность
Навек забыть?

У тех высот
Стоял ли обессиленный,
Отринув страх,
А небосвод
Повязкой бело-синею
Слепил глаза?

На что душе
Пустые обещания
И слов картечь
На рубеже,
Где сменит боль прощания
Надежду встреч?

Стоял ли ты
На лезвии ушедшего
В высокий час,
У той черты,
Где жизнь осиротевшая
Оставит нас?..

Жизнь стала похожа на дешевую книгу:
чем ближе к финалу – тем банальней сюжет.
Я думал когда-то, что с годами постигну,
в чем замысел автора… Только вижу, что нет.
И дни разбегутся тараканами в щели,
ни важных событий, ни серьезных вещей, лишь
еще одна ночь как сигарета потухнет
утром на кухне.

От песен остались только строчек осколки,
А память - хард-диск для лиц чужих и имен.
Рассыпались ноты – всё без толку, без толку,
и время уходит, только дело не в нём.
Опять юбилеи, пьем вино и болеем,
цепляем за ветки мысли в голых аллеях.
Под грузом словесным не подняться вверх ветру
и на сантиметр.

За пазухой грею хоть немного надежды:
без нее-то уж точно мне никак не прожить.
И то в черном фраке, а то в белых одеждах,
то спасаю кого-то, то бегу одолжить.
Круги на воде лишь, да круги под глазами,
и верю всё реже я, в то, что над нами,
где облака превращаются в стылую взвесь,
хоть кто-нибудь есть.

Знаешь, я остаюсь. Чтоб глотать это хмурое небо.
Здесь, в изломах хребтов, ляжет ломаной линией жизнь.
А отчизны другой, видит Бог, он же сам мне и не дал,
он мне дал эту кровь, а в ней то, от чего не сбежишь.

Решено - остаюсь. Чтоб вмерзать в эти окна и видеть,
как корнями судьба прорастает в расщелинах скал.
Чтобы истину знать, ту, в которой никто не повинен,
чтоб надраться вином, тем, в котором её отыскал.

Остаюсь навсегда. И пусть кто-то глядит с укоризной,
но, наверно, вот так я бескрайне в свой край и влюблен.
И с любовью такой - что мне делать? Борись – не борись, но
я к ней, будто река к берегам своим приговорен.

Я в изгибы реки запелёнан, как будто младенец,
и дрекольем осин по-вампирьи навылет пробит.
Не отпустит мой край, мною он полноправно владеет,
он в дыханьи моем, как мышьяк – в волосах, и в крови.

Я пытался отгрызть свою память, как лапу в капкане.
Выдрать с корнем, как волосы, поросли чахлых берёз.
Только всё из ковша, там, над лесом, я ночи лакаю,
мне клыками не вырвать по шляпки вколоченных звезд.

Видишь, я остаюсь. Вот, стою руки-ветви раскинув,
а зима всё хрипит, варит варево бурь и вьюжит.
Да, когда-то и я распадусь на частицы и сгину,
но, на горы взглянув, – вдруг увидишь и ты мою жизнь…

Прикосновенье ласковой руки
Меня забытым счастьем окатило.
И кажется, что не было других,
И сердце не мое любовь разбила.

И вот я полноводною рекой
По будничной пустыне разливаюсь…
Позволь мне вырваться из берегов,
Ведь я уже ни в чем не сомневаюсь!

А каяться – когда-нибудь потом!
И трезвый ум простит меня за это…
Я – буря! Остро чувствую нутром,
Как подо мною кружится планета…

Да не гордись, как будто не судим!
Не думай, ни о чем я не забыла,
Ведь сердце то, что в прошлый раз разбилось,
Увы, но было всё-таки моим.

Мой город распустил лучи причалов,
И к ним, прижавшись, дремлют корабли.
Тревожно ждут, выходят величаво
В святой дозор рассоренной земли.

Мой город, нарисованный на сопках,
Застыл в снегах, но жарким соком в нем
Сосуды улиц. Весь из ветра соткан
Наш порт - наш мир, в котором мы живем.

В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха,
На кручах таких, на какие никто не проник,
Жило-поживало весёлое горное эхо,
Оно отзывалось на крик - человеческий крик.

Когда одиночество комом подкатит под горло
И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадет -
Крик этот о помощи эхо подхватит проворно,
Усилит - и бережно в руки своих донесёт.

Должно быть, не люди, напившись дурмана и зелья,
Чтоб не был услышан никем громкий топот и храп,
Пришли умертвить, обеззвучить живое ущелье -
И эхо связали, и в рот ему всунули кляп.

Всю ночь продолжалась кровавая злая потеха,
И эхо топтали, но звука никто не слыхал.
К утру расстреляли притихшее горное эхо -
И брызнули слезы, как камни, из раненых скал...

1.Край света видим мы из своего окна
Здесь начинается великая страна
От самой крайней нулевой версты
А мачты кораблей- поклонные кресты.

ПР: Российский Север- дивная страна
Край света виден прямо из окна,
А там за краем Баренцево море,
Кипящая соленая волна.

2. На рейде Кольского залива огоньки
И окна им Североморские близки
Полярной ночью и полярным днем
Мы морем дышим, Флотом мы живем
ПР:

3. Североморский рейд, причалы, корабли
И городок на самом краешке земли
Своим мальчишкам вслед махнет рукой
Мы - те, кто в море и неведом нам покой.

Оставишь ли, Господи, в этих дремучих лесах,
Где бурый хозяин сидит под ногами, как пёс?
Где каждое утро к порогу приходит лиса
И пьёт молоко, и смеётся до слез.

Здесь важный сохатый несёт горделиво рога
И гать непролазна, под сумерки - пар от земли.
Река молчалива и скорбны её берега,
Но тронется лёд и пойдут корабли.

Пусть ангелы плачут,
Старухи судачат,
Что молодость трачу
На слёзы и крик.

И вместо ответа -
Холодное лето
И участь поэта,
К которой привык.

Избавишь ли, Господи, от неразумных идей.
Мне каждое слово даётся с огромным трудом.
Я жалости к людям не ведаю, зная людей.
Я знаю, что есть и что будет потом.

Поэтому, Боже мой, дай мне остаться в лесу.
Приглядывай изредка - в сущности, это легко.
Я буду стоять на пороге, встречая лису,
Смеяться до слез, наливать молоко.

И в этом нет счастья,
И правда отчасти.
Даров и причастий
Достоин иль нет?

И вместо ответа -
Холодное лето
И участь поэта.
И сам не поэт...

Предчувствие
Илья Оленев
Прохудились башмаки
В зиму.
Закольцованной реки
Мимо,
Вдоль нехоженых болот
В просинь
Спотыкается, бредет
Осень.
Я скажу тебе, Сестра,
Здравствуй.
Это страшная игра
В красный...
Здесь багровый на ветвях
Иней
И у смерти на устах
Имя.
Очень сложно кочевой
Дуре
Не увлечься мировой
Бурей -
Вдоль дороги все, кто мне
Дорог.
Не кончается на дне
Порох.
Литератор на крови
Скачет,
И ребенок без любви
Плачет,
Если брат по роже бьет
Брата
И война огнем идет
В хату.
Здесь все, судя по всему,
Правы.
Мне такая ни к чему
Слава.
Я всем демонам скручу
Дулю
И в итоге получу
Пулю.
От того, что плохо пел
Сирым,
От того, что не скорбел
С миром,
Потому и не слыхать
Слово
И приходится молчать
Снова.

Прогулка с дочерью
Вот так вот выходишь на улицу
Под вечер, желательно, пасмурный.
Прохожий, замученный насморком,
На небо не смотрит, сутулится.

Ты вскоре встречаешь знакомого.
Он глянет, кивнёт понимающе,
А ты, ничего и не знающий,
Бредёшь себе мирно на Конную.

На улице Конной нет лишнего:
Торгуют армяне картошкою
И бабушка с рыжею кошкою
Сидят, ожидая Всевышнего.

Слова подбирая так тщательно
Из сора и прочего вороха,
Я радуюсь каждому шороху
И в небо шепчу - Замечательно!

И птицы весну встретят пляскою
Синичьим простуженным гомоном.
Я двигаюсь в нужную сторону
И песни пою над коляскою.

И Радость моя не кончается.
Слова, подбирая так тщательно,
Я небу шепчу - замечательно!
И ангел в ответ улыбается.