Заявки - архив интернет-конкурса

Падал тихо снег.

На ладонь мою, падал тихо снег
Будто бы с небес, совершил побег
К сердцу твоему, больше нет пути.
Королевой снежной вдруг, обернулась ты.

На ладонь мою, падал тихо снег
Говорили мне, не спеши Олег.
Лютый холод да мороз, в оправдание
Не поверил я тогда тогда (дурак) в предсказание

Белый, белый, белый снег, тихо падает
Белый, белый, белый снег, а не радует.
Заморозила зима меня рьяная
Где же ты любовь моя филигранная.

Сама красива, но дура, дурой
Она следит за своей фигурой.
Глаза большие и попа тоже,
Боюсь, ей фитнес не поможет.
Диета утром, днем, на вечер
Короче дома кушать нече.
А мне хлеба, да миску щей.
Я по сравненью с ней кощей.

Припев:
А я хочу борща и мяса.
Хочу обедать по три раза.
Хочу, чтобы была еда.
Хочу сегодня и всегда.

Сама красива, но вот натуру
Продал бы я как свою фуру
Глаза большие, да все большое
Надежда на меню другое
Наш рацион: морковь, свекла.
Наверно сдохну до утра.
Еще побольше пить воды.
Но не могу я без еды

Припев:
А я хочу борща и мяса.
Хочу обедать по три раза.
Хочу, чтобы была еда.
Хочу сегодня и всегда.

Яркая луна.

Надо мною яркая луна
Не опустилось, черной мглою
Россыпь звезд и ты моя звезда
Где-то далеко и не со мною

У меня на шее нет креста
И твой крест пока не освещенный
Надоела мира суета
Я один тобою не прощенный

Смилуйся мой Бог, прошу, прости
Если нет креста, я не без веры
Но обиду не хочу нести
Накопилось видимо без меры

Впереди то свет, то просто тьма
И свеча у алтаря погасла
Без тебя и от тебя схожу с ума
Милая моя, как ты прекрасна

Есть в душе моей, небесный храм
Где тебя одну благословляя
Все что в мире есть, тебе отдам
Жизнь, любовь, мечту свою без края

Листья в реке - желтые паруса.
Березина заплутала в лесах.
В поле озимые зябнут ростки -
Заморозки, заморозки...
Гуси над лесом печально кричат.
Стая на юг улетает - прощай!
С крыльев печаль свою за море скинь.
Заморозки, заморозки...
В белом тумане байдар караван
Вечером к плесу придет, а туман
Скатится утром слезами с ресниц.
Заморозки, заморозки...
Вечером бакенщик выгонит бот,
Богу речному лампаду зажжет.
Что-то прошепчут костра языки...
Может про первые заморозки?
Лес тихо замер у сонной воды,
Слушает сказки вечерней звезды.
И в полнолуние тени резки.
Заморозки, заморозки...
Грустно. Наверное, гуси правы.
Что-то по осени сам я раскис.
Видно коснулись моей головы
Заморозки, заморозки, заморозки...

Над саквояжем в черной арке
всю ночь играл саксофонист.
Бродяга на скамейке в парке
спал, постелив газетный лист.
Я тоже стану музыкантом
и буду, если не умру,
в рубашке белой с черным бантом
играть ночами на ветру.
Чтоб, улыбаясь, спал пропойца
под небом, выпитым до дна, —
спи, ни о чем не беспокойся,
есть только музыка одна.

От забора до калитки
Белых точек мельтешенье -
Снега белая молитва,
Словно сердца утешенье.

От калитки до квартала,
До предела до иного
Мчатся белые кристаллы,
Как посланцы неземного.

Изменяют очертанья
Зданий, улиц и прохожих.
Неба чистое дыханье, -
И озноб бежит по коже.

Я и сам в каком-то веке
Так же падал первозданно,
И впадал я в эти реки,
И слетал на эти зданья.

То же красок сочетанье -
Бело-чёрных, чёрно-белых,
То же вечное скитанье
По неведомым пределам.

Только та, чей слух так чуток,
Во снегу торя дорожку,
Снега белый парашютик
Вдруг поймает на ладошку.

И услышит слов палитру,
И подарит ей паренье
Сердца чистая молитва -
Белое стихотворенье.

Игрушечной нашей любви
Слегка не хватало печали…
И синие чайки кричали,
И сонные сосны качали
Над нами вершины свои.
-
А впрочем, была и печаль,
Как это притихшее море,
Как музыка
В Домском соборе,
Когда забывается горе
И кажется:
Жизни не жаль.
-
А после
Была и тоска,
Глухая, как поздняя осень,
Когда необуздан и грозен
Прибой из волны и песка.
-
А что ещё нужно душе?
Немного любви
И тревоги,
Немного листвы на дороге
И ветра в сухом камыше.
-
Но главное – эта печаль,
Как тихое, кроткое море,
Как музыка
В Домском соборе,
Когда забывается горе
И кажется:
Жизни не жаль.

На душе легко и снежно,
Никого там нет,
Кто бы грубо или нежно
Свой оставил след.

Ни чириканья, ни лая
Не слыхать уже,
Только улочка былая
На моей душе.

Эта белая дорога,
Позабытый путь,
Где домов уже немного -
Только повернуть.

Чей взгляд во мне утонет,
Загремит кольцо,
Заболит вот этот домик,
Защемит кольцо...

Снега белый карандаш обрисовывает зданья...
Я бы в старый домик ваш прибежал без опозданья,
Я б пришел тебе помочь по путям трамвайных линий.
Но опять рисует ночь черным углем белый иней...
У тебя же все они, полудетские печали.
Погоди, повремени, наша жизнь еще в начале.
Пусть уходит мой трамвай! Обращая к ночи зренье,
Я шепчу беззвучно: "Дай позаимствовать уменье.
Глазом, сердцем весь приник...
Помоги мне в миг бесплодный.
Я последний ученик в мастерской твоей холодной".

В краю, куда ушел мой друг,
В холодном мире зазеркалья,
Застыло время под вуалью
И вечность замыкает круг.

Слова любви - там звук пустой,
И не ответит состраданьем
Зеркал привычное мерцанье
Над бесконечной суетой.

Под взглядом пристальным стекла
На смену чувствам голый разум
Придет, помедлив, и ни разу
Тепла не вспомнят зеркала.

Но есть, быть может, высший смысл
За этой гладкой, звонкой гранью:
Усмешка друга на прощанье
И в строчках пойманная мысль...

Весь в перьях сад, весь в белых перьях сад.
Бери перо любое наугад.
Большие дети неба и земли,
Здесь ночевали, спали журавли.
Остался пух. Остались перья те,
Что на земле видны и в темноте.
Да этот пруд в заброшенном саду,
Что лишь у птиц и неба на виду.
Весь в перьях сад, весь в белых перьях сад.
Возьму перо любое наугад.
И напишу о маленьких синицах
И о больших взметающихся птицах.
И напишу, что сад синицу в руки
Взял, с журавлями белыми в разлуке.
Весь в перьях сад, весь в белых перьях сад,
И пруд, и вся прорешливость оград.
Он не шепнет, как кто-то там иль сям,
Что журавли завидуют гусям.
Он знает сам, что каплями зари
В нем замелькают скоро снегири,
Что в ноябре в нем хрупко и светло,
От перистого инея бело...

О девочка - озёрные глаза,
В тебе мое дыхание осталось.
Восторг шумливых птиц в твоих лесах,
В ручьях — моя вечерняя усталость.

А твой беспечный и прозрачный храм -
Хранитель птиц, цветов и трав зеленых.
Восходит свет к древесным куполам
И утренний туман из волн студеных.

Твоя улыбка иногда во мне
Всплывет воспоминанием знакомым.
Увижу дым, курящийся во мгле,
И теплый свет, мелькнувший в окнах дома.

Со мною струи всех твоих дождей,
И каждая звезда мне жжет ладони.
Но время птицей солнечных полей
Несется вдаль и кличет по-вороньи.

А мне бы жить с тобой у родников,
Среди цветов, где вешних птиц свобода .
Перед глазами — дождь из лепестков.
И птичий взлет в бездонье небосвода.

Игрушечной нашей любви
Слегка не хватало печали…
И синие чайки кричали,
И сонные сосны качали
Над нами вершины свои.
-
А впрочем, была и печаль,
Как это притихшее море,
Как музыка
В Домском соборе,
Когда забывается горе
И кажется:
Жизни не жаль.
-
А после
Была и тоска,
Глухая, как поздняя осень,
Когда необуздан и грозен
Прибой из волны и песка.
-
А что ещё нужно душе?
Немного любви
И тревоги,
Немного листвы на дороге
И ветра в сухом камыше.
-
Но главное – эта печаль,
Как тихое, кроткое море,
Как музыка
В Домском соборе,
Когда забывается горе
И кажется:
Жизни не жаль.

Когда-нибудь я, превратившись в пыль,
Летая по ветру над землей,
Забуду о том, как тебя любил,
Как счастлив коротко был с тобой.

Забуду – и запах твоих волос,
И стук каблучков у моих дверей,
И то, как казавшаяся всерьез,
Ты вдруг превратилась в игру теней.

А нынче – шальная, хмельная ночь,
Туман, сумасшедшая ворожба…
Огнями холодного Эльма прочь
Нас вновь разнесет по рукам судьба.

Но крови моей пригубив, другим
В сосудах своих понесешь ты яд,
Не зная, что наскоро даришь им
Тоски моей вечной кромешный ад.

И время настанет, когда поймешь,
Что намертво каждый твой след прибит
К тому, кого в каждом теперь найдешь,
К тому, кто потерян, но не забыт.

К тому, кто сегодня сказал: «Прости,
За то, что недолго тебя держал,
Как певчую птаху в своей горсти,
Но клетки тебе золотой не дал.

Хотел отыскать я в тебе покой,
Но кукла из воска – уже не я,
Вонзай же недрогнувшею рукой
В нее свои нежные острия.

Она перетерпит и вновь простит,
А я, словно дым, исчезаю прочь.
Тебе не понять, как во мне болит
Мелодия гиблая – злая ночь…»

...Нет её на свете, умерла,
Я иду завесить зеркала,
Зажигаю чёрную свечу,
Троекратный круг себе черчу
И свою смертельную тоску
Доверяю ржавому замку -
Ключ летит в раскрытое окно;
Вот и всё. Теперь мне всё равно…

Нет её, растаяла, как дым,
Где-нибудь сейчас она с другим
Тонет в снегопаде простыней,
В кружеве смеркающихся дней.

Так лети, мой отворотный ключ,
в пустоту, во мрак беззвёздных туч
я шепчу: "Такие вот дела:
нет её на свете, умерла..."

Вы стояли в театре, в углу, за кулисами,
А за Вами, словами звеня,
Парикмахер, суфлер и актеры с актрисами
Потихоньку ругали меня.

Кто-то злобно шипел: «Молодой, да удаленький.
Вот кто за нос умеет водить».
И тогда Вы сказали: «Послушайте, маленький,
Можно мне Вас тихонько любить?»

Вот окончен концерт... Помню степь белоснежную..
На вокзале Ваш мягкий поклон.
В этот вечер Вы были особенно нежною,
Как лампадка у старых икон...

А потом — города, степь, дороги, проталинки...
Я забыл то, чего не хотел бы забыть.
И осталась лишь фраза: «Послушайте, маленький,
Можно мне Вас тихонько любить?»

Мне тесен дом. Я мысленно не здесь.
Расшатанные стены – не помеха.
Ползёт тумана вкрадчивая взвесь,
Крадёт шаги и отголоски эха…

Кольцом сжимает душу пустота,
Прикинувшись толпой тысячелицей…
Я стану дрожью белого листа,
Я взмою ввысь непойманною птицей.

Мне тесен город – улицы, дворы…
Сплетение дорог, крадущих время,
Где ты уже как будто «вне игры»,
Хотя бредешь по городу со всеми.

Мне тесен мир. За рамками – вольней.
Там бесконечно синие просторы.
Они зовут: не бойся, не жалей.
Шагни вперед и не ищи опоры.

На проезжей дороге трава не растёт.
Я хотел тебе, девочка, это сказать,
но тяжёлая ночь ни вздохнуть не даёт,
ни упрямые губы для крика разжать.

Хочешь, выйдем с тобой в заоконные сны -
пусть колышутся руки зелёных ветвей,
когда я тебя в пьяное небо весны
отпущу с леденящей ладони своей.

И когда под покровом падучей звезды
я помедлю в столетия утлые плыть -
я тебе напророчу любовь без беды,
а потом наколдую меня позабыть,

потому что в душе моей слишком темно
для того, чтобы верить, что это пройдёт;
потому что, казалось, мы счастливы, но
на проезжей дороге трава не растёт...

На исходе июль, скоро август.
Лето быстро проходит зенит...
Где-то плачет о юности Фауст,
Где-то Мастер ночами не спит...

Мы с июлем еще не расстались,
Не устали считать наши дни,
И душа, как встревоженный парус,
Вслед за чайками рвется с земли...

Сердце новой заботою полнится,
Новый полдень готовясь встречать...
Что ж душа, как прилежная школьница,
Любит старые даты сличать?

Отцветает июль... Новый август
Перемены в судьбе не сулит.
Не о том ли печалится Фауст?
Не поэтому ль Мастер не спит?

(исполняет Евгений Шкодин, скрипка - Виктория Шаповаленко)

В ночном депо трамвай листает сны –
Страницу за страницей, как романы.
Железных «лат» объятия тесны,
Ведь сны трамвая ночью этой странны
И спящему герою не ясны…
Звенит стекло разбитое на рельсах,
Нарушен ход обыденного рейса –
Трамвай не верит собственным глазам.
Он вынужден «идти по головам» -
Такая ерунда на постном масле!
Рывок. Дворы московские погасли…

Он видит ошалевшую толпу
И слышит тормозов ужасный скрежет –
За турникетом скользкую тропу
Тяжелый стук колес на части режет.
…Ныряет в ночь, как будто в скорлупу,
Пытаясь от кошмаров откреститься –
Не улететь! Трамвай – увы! – не птица.
А для кого-то рельсы – эшафот.
Мурлычет на подножке черный кот:
«Мессиррр…. Сегодня будем веселиться!»
И вздрагивает сонная столица,
И чуда ждёт.

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть не дрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!

Осторожные зрители молча кутались в шубы,
И какая-то женщина с искаженным лицом
Целовала покойника в посиневшие губы
И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их елками, замесили их грязью
И пошли по домам — под шумок толковать,
Что пора положить бы уж конец безобразью,
Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.

И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги — это только ступени
В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!

А живу я всё там же. Отсюда лишь три ноября.
Только три ноября - это даже не семьдесят вёрст.
Ты пройдёшь старый мост - он завис, над садами паря,
Вот и первый ноябрь - он в осколках просыпанных звёзд.

Он безмолвен и стыл - лишь фонарь посредине горит.
Лишь сутулый фонарь. Он обветрен и подслеповат.
Но следит за тобой - незаметно, как все фонари,
Твоей тенью, как стрелкой, земной обойдёт циферблат...

И в другом ноябре, как положено, блеск серебра.
Он ещё нелюдимей, и даже ещё холодней.
Ты почувствуешь - что-то недобро кольнёт у ребра,
И откликнется память тревожным движеньем на дне...

Я к тому ноябрю рукавицы тебе подарю.
Я узор подсмотрела на окнах минувшей зимой -
Там кристаллики льда отражали по капле зарю,
Отражали по капле и взгляд зачарованный мой...

А последний ноябрь будет ласков, безветрен и тих,
Будет хлопьями падать и мягко стелиться у ног,
Усыпляя случайные всходы сомнений твоих.
Но он, всё же, ноябрь. И он тоже немного продрог.

И придёшь ты. Одними губами попросишь: "согрей...",
В этот миг все движенья, все звуки надолго замрут...
Я хотела с тобою прожить пятьдесят ноябрей.
Только знаю, что вёрсты всё время себе заберут.

Было время белой воды,
Белой рыбой плескалось солнце…
И звенела, как веретенце,
Стрекоза. Голубой слюды
Переливы на тонких крыльях…
Пела рыба в своей реке
На неведомом языке…
Я исчезла, я стала пылью…

Растворилась в тихой волне,
Разлетелась брызгами света.
Я в цветении бересклета –
Алой капелькой в глубине.
Лишь тогда я смогла услышать
Звуки неба, слова травы…
Синих птиц в кружевах листвы,
Шум дождей на высоких крышах…

Как старый год уходит в прошлое
Под натиском календарей,
Так улетает снежной крошкою
Частица памяти моей.
И постепенно забываются
Минуты, складываясь в дни...
С такой потерей не смиряются
Часы настенные одни.
Они настойчиво напомнят мне
Как в детстве гулко пели “БОМ...”
Вот так же хвоей пахло в комнате,
И ночь чернела за окном.
Там все казалось чудной сказкою:
Игрушки, блестки, мишура,
Огни мигали с елки ласково,
И апельсина кожура
Светилась золотом под елкою,
Как солнца маленького ком...
А пол, усыпанный иголками,
Казался вышитым платком.
Тот Новый год, его волнение
И ожидание чудес
Вернуть хотя бы на мгновение -
Неважно, с детством или без.
В ночи опять пытаюсь высмотреть,
Куда мой Старый Год уйдет,
Чтоб вслед ему петардой выстрелить,
Быть может, звук его вернет?
И он на миг, но растеряется,
И я смогу его догнать,
Под Новый год не то сбывается,
Ведь до мечты рукой подать.
Но, выцветая под снежинками,
Следы теряются в снегу.
А звезды в душу смотрят льдинками:
Не от себя ли я бегу?

С безжизненных вершин,
пустынь из камня и снегов
я смотрю в долину,
где жила моя любовь...
На влажные леса,
полные цветов,
на ласковые реки,
где текла моя любовь...
Плачь или не плачь –
пеплом замело
мир, где было мне так больно,
а когда-то так тепло...

Сандаловый пепел, сандаловый пепел
летит и не тает, мир заметает,
боль и радость обращает в пепел...
в пепел...

В небесной тишине,
средь бестелесных облаков
вновь приснилась мне в который раз моя любовь...
Нежность без границ, ночь без берегов,
жаркий зыбкий мир
полузверей, полубогов...
Навсегда вдвоем: и в покой и в страсть...
Никого никто не предал и вовеки не предаст...

Сандаловый пепел, сандаловый пепел
летит и не тает, мир заметает,
боль и радость обращает в пепел...
в пепел...
Нас, живых и горячих, кто поет и кто плачет,
кто черен, кто бел, кто зол, а кто светел –
всех однажды заметает пепел...
Пепел...

Вьется среди гор та одинокая тропа,
и куда ведет –
не знают посох и стопа...
Все, что ты пройдешь,
помни иль забудь,
только не смотри назад на то, что не вернуть...
Здесь добро и зло пеплом занесло,
Никогда теперь не будет больно,
больно и тепло...

Нас, живых и горячих, кто поет и кто плачет,
Кто черен, кто бел, кто зол, а кто светел –
всех однажды заметает пепел...
Пепел...