Заявки - архив интернет-конкурса

Я признаЮсь: любовь - игра,
Как всё, написанное мною.
Не блеф, а просто - мишура...
Я признаЮсь: любовь - игра.

Что ж, значит, не пришла пора...
Не плачу, не грущу, не ною...
Я признаЮсь: любовь - игра,
Как всё, написанное мною.

Лишь тот, кто сам живет играя,
Чужой игры оценит прелесть.
И хладнокровней самурая
Лишь тот, кто сам живет играя.

В мечтах себе не строя рая
И на взаимность не надеясь,
Лишь тот, кто сам живет играя,
Чужой игры оценит прелесть.

В плену житейских декораций,
Живем, заучивая роли
И пусть порой не до оваций
В плену житейских декораций.

А где-то бродит Квинт Гораций...
И мы, как двоечники в школе,
В плену житейских декораций,
Живем, заучивая роли.

Но роли кончатся когда-то,
И жить придется без суфлера.
Я б мог играть в любовь стократно...
Но роли кончатся когда-то,

И пьеса вряд ли виновата -
Ее финал еще не скоро...
Но роли кончатся когда-то,
И жить придется без суфлера

Жить - за страницею - страница,
Но без инструкций и пособий...
Сто лет в игре-любви учиться
Жить - за страницею - страница.

Чтоб курс учебный мог продлиться
От первой встречи до надгробий.
Жить - за страницею - страница,
Но без инструкций и пособий...

На вокзал, где приезжих кипит прибой,
Как-то случай меня завел.
Там о чем-то пел парень молодой,
Сев на стылый гранитный пол.
Его голос дрожал, он совсем продрог,
Я поднять хотела его,
Но в глазах голубых отражался Бог,
И больше ничего.

Говорят, что глаза-зеркала души,
И такой чудной поворот:
Этот голос как будто звучит в тиши,
И, увы, не меня зовет...
Не узнает, что кто-то услышать смог,
И понять, и принять его,
Ведь в глазах голубых отражался Бог,
и больше ничего.

Ты не слышишь меня, как не слышал он, -
Ты по горло в своих делах,
И заботами скован и окружен,
Как корабль в арктических льдах.
Ты однажды поймешь, что не одинок,
И любить тебе есть кого...
Но в глазах моих отразится Бог,
И больше ничего.

В час, когда ты уйдешь тихо,
Захватить не забудь свитер.
Слышишь, пляшет метель лихо,
Там зима со своей свитой.
Заметёт, закружит вьюга.
Ты не воин один в поле,
Потерять не хочу друга,
Доиграем свои роли.

Гулко сердце моё бьётся.
Непонятны его муки,
Призывают закат солнца
Колыбельной моей звуки.
Я укрою тебя небом,
Облака постелю в скалах,
Над уснувшим во льдах снегом.
Сверху вышью закат алым.

Спи спокойно, моя нежность.
Все тревоги уйдут, сгинут,
И холодной зимой снежной
Я согрею твою спину.
Час, когда ты уйдешь, близок.
Отпускаю тебя с миром.
Сон истает дымком сизым...
Вспоминай обо мне, милый.

Она танцевала под снегопадом,
Она смотрела в глаза прохожих;
Никто не видел ее, их взгяды
Скользили мимо по нежной коже.
Она обид не запоминала,
Она дышала мечтой о чуде.
Не знала точно, кого искала,
но верила: скоро встреча будет.

Любовь-невидимка, любовь-потеряшка,
В толпе незаметная,
Кого же ты ищешь, ответь, бедняжка?
Возможно, меня?
Ты рядом проходишь, а я и не знаю, куда смотреть...
Ответь, прошу тебя, дай мне знак! Ответь...
Ответь, прошу тебя, дай мне знак.

Она летает на самолетах,
Она встречает в горах закаты,
И если вам улыбнется кто-то,
Она находится где-то рядом.
А если кто-то страдал в разлуке,
Отчаялся, потерял надежду,
Она с улыбкой протянет руку,
И что-то на ухо шепчет нежно.

Любовь-невидимка, любовь-потеряшка,
В толпе незаметная,
Кого же ты ищешь, ответь, бедняжка?
Возможно, меня?
Ты рядом проходишь, а я и не знаю, куда смотреть...
Ответь, прошу тебя, дай мне знак! Ответь...
Ответь, прошу тебя, дай мне знак.

Она гуляет по побережью,
Она стучится в окна,
Она лелеет свою надежду.
Она замерзла, она промокла...
Одной бродить, говорят, опасно, -
Она советов не хочет слушать.
Она не верит, что всё напрасно,
И вновь читает людские души...

Любовь-невидимка, любовь-потеряшка,
В толпе незаметная,
Кого же ты ищешь, ответь, бедняжка?
Возможно, меня?
Ты рядом проходишь, а я и не знаю, куда смотреть...
Ответь, прошу тебя, дай мне знак! Ответь...
Ответь, прошу тебя, дай мне знак.

Мы заперты в старой шкатулке на долгие годы, на жизнь без улыбок:
Вот улицы и переулки, знакомые столики, домино, - рыба.
Пылью покрытые, богом забытые, спросим несмело:
Что же нам делать, что же нам делать, что же нам делать?

Мы спрятаны в пыльном чулане, - унылые, темные неадекваты,
И ветер гудит в голове и в кармане; всё пропито, фильмы отсняты...
Схвачены, скручены, скрючены, связаны, - сделано дело.
Кто нам ответит, за что мы наказаны? Что же нам делать?!

В душе благородные принцы, а в зеркало глянуть - так рожей не вышли.
Мы, в рабстве у собственных принципов, втайне лелеим крамольные мысли:
Всё продаётся и всё покупается в мире подлунном...
Нам остаётся забить и расслабиться. Это не трудно.
А нам остается забить и расслабиться... Ну разве так трудно?!

Я из окна смотрю на мир
Сквозь шторы цвета детства,
А в занавесках много дыр,
И невозможно наглядеться:
Мир словно соткан из лучей,
Пересечений радуг,
И он для всех, и он ничей -
На расстоянье взгляда.

Бесцветна талая вода,
Как вкус житейской ссоры.
Я знаю, в чем моя беда:
Я зашиваю шторы
Иглой надуманных речей,
Бессмыслицей словесной,
и мир, огромный и ничей, -
За плотной занавеской.

И время в памяти сотрет
Следы безоблачной печали;
Я стану реже каждый год
смотреть в зашторенные дали.
От жизни легкой, без затей,
Не видя никакого толка,
Я научу своих детей
Нить продевать в иголку.

Вот счастье – с тобой говорить, говорить, говорить
Вот радость – весь вечер, и вкрадчивой ночью, и ночью.
О, как она тянется, звездная тонкая нить,
Прошив эту тьму, эту яму волшебную, волчью!

До ближней звезды и за год не доедешь! Вдвоем
В медвежьем углу глуховатой Вселенной очнуться
В заставленной комнате с креслом и круглым столом.
О жизни. О смерти. О том, что могли разминуться.

Могли зазеваться. Подумаешь, век или два!
Могли б заглядеться на что-нибудь, попросту сбиться
С заветного счета. О, радость, ты здесь, ты жива.
О, нацеловаться! А главное, наговориться!

За тысячи лет золотого молчанья, за весь
Дожизненный опыт, пока нас держали во мраке.
Цветочки на скатерти – вот что мне нравится здесь.
О Тютчевской неге. О дивной полуденной влаге.

(последняя строфа А. Кушнера опущена за ненадобностью. Вот эта:
О вилле, ты помнишь, как двое порог перешли
В стихах его римских, спугнув вековую истому?
О стуже. О корке заснеженной бедной земли,
Которую любим, ревнуя к небесному дому.)

П.М.

А там, за линией дождя, трава суха, шмели летают.
А мы на этой стороне: от той река нас отделяет.
Мы не особенно грустим из-за такой смешной преграды,
Мы ту попозже навестим. Ведь мы дождю как в детстве рады.

На нашей стороне сейчас в твоих глазах моя улыбка,
И искры солнца в волосах… Как всё банально, мило, зыбко…
Босые тонкие следы, тропа, прохладная немножко,
И может быть, не от воды чуть больше влажная ладошка.

А там, за линией дождя, трава суха, шмели летают.
А мы на этой стороне: от той река нас отделяет.
Вдоль линии дождя брести забавно так и так щемяще.
И что-то важное нести в безмолвном чем-то, в настоящем.

Мы вдвоём. И детский плач из комнаты.
Мы вдвоём. Но свечи понятыми.
Будущая жизнь. В ней вспомни, вспомни ты,
Как мы говорили на латыни.

На латыни. Языке из прошлого.
Больше так никто не скажет. Только мы
Знаем, сколько было в нем хорошего,
Ласкового, бережного, колкого.

Детский плач. И я пою по памяти
Колыбельную, учась укачивать.
Нам приобретать и нам растрачивать.
То что было в языке. Как в пламени.

Пишет письмо мужчине женщина средних лет:
«Кажется, нас обманули. Видимо, счастья нет…
Как за него ни бейся, как его ни лови…
...Как-то в любовь не верится. Нет никакой любви...»

Пишет письмо мужчине женщина средних лет:
«Кажется, нас обманули. Видимо, счастья нет…
Как за него ни бейся, как его ни лови…
...Как-то в любовь не верится. Нет никакой любви.

…Выгнанные любовники, выцветшие мужья…
В пору соврать, да некому: типа, мол, «я твоя».
И сколько там ни молись ты, какой ни давай обет,
Мысли приводят к истине о том, что и Бога нет.

Прошлое – в прошлом. Чёрт с ним. Что мне о нём жалеть?
Дальше-то что, скажи мне? Старость, болезни, смерть?
Мы-то своё отплясали, а детям-то жить и жить.
Мы с ними молчим часами: не о чем говорить…»

Пишет мужчина женщине, настежь открыв окно:
«Помнишь те - наши - книги, музыку и кино?..
Я наполовину соткан из наших ночных бесед.
Мы не говорили коротко – слов подходящих нет.

Прошлое в настоящее, в будущее вплетено.
Нить не закончится. Бешено кружится веретено.
Истина стоит дорого. Нечем уже платить.
И дело не в вере в Бога, а в том, как без веры жить.

Высказаться яснее мне не хватает сил.
Если когда-нибудь встретимся, лучше сама спроси.
Знаю одно: чужая боль – это часть моей.
Ну и любовь, пожалуй, - способ бороться с ней…»

…Зимнее утро. Сумерки. Видимо, час восьмой.
С грустной улыбкой женщина медленно рвёт письмо.
Перечитав стократно написанное от руки,
Мужчина обратно в папку запихивает листки.

Мужчина садится в кресло, отхлёбывает коньяк,
И укрывается пледом, и засыпает так...

(причастные к созданию песни лица (кроме меня):
аранжировка - все участники
Алексей Марченко - идея музыкального жанра 1-й части, соавторство в мелодии 2-й, запись, сведение, ритм-гитара, бас
Иван Ялынский - фортепиано
Анастасия Граченкова - скрипка
Андрей Гарбарчик - соло-гитара)

Плацкартная постель зашторена простынкой.
Гитара, рюкзаки на верхней полке спят.
Пугливый разговор. В обнимку. Под сурдинку.
Так близко, что слова, как взгляды, не звучат,

А сразу по игле и в кровь, и глубже, глубже.
И голова болит. И хочется молчать.
И ложечкой стакан отстукивает «Ну же
Так обними, чтоб впредь уже не различать

Где полночь, где постель, где выдохи, где вдохи,
Где смыслы, где слова, где тишина, где звук…»
Куда там! Я и так осознаю по крохам,
Что близко, что внутри, что рядом, что вокруг.

А утром снег с дождём, зима с весной, и ветер
Со штилем, с забытьём… Молчим. Молчу. Молчит…
Попутчики, зевнув, нас на перроне встретят.
И сотнями зрачков вокзал нас различит.

Долго руку держала в руке
И, как в давние дни, не хотела
Отпускать на ночном сквозняке
Его лёгкую душу и тело.

И шепнул он ей, глядя в глаза:
Если жизнь существует иная,
Я подам тебе знак: стрекоза
Постучится в окно золотая.

Умер он через несколько дней.
В хладном августе реют стрекозы
Там, где в пух превратился кипрей, —
И на них она смотрит сквозь слёзы.

И до позднего часа окно
Оставляет нарочно открытым.
Стрекоза не влетает. Темно.
Не стучится с загробным визитом.

Значит, нет ничего. И смотреть
Нет на звёзды горячего смысла.
Хорошо бы и ей умереть.
Только сны и абстрактные числа.

Но звонок разбудил в два часа —
И в мобильную лёгкую трубку
Чей-то голос сказал: “Стрекоза”,
Как сквозь тряпку сказал или губку.
……………………………………..
Я-то думаю: он попросил
Перед смертью надёжного друга,
Тот набрался отваги и сил:
Не такая большая услуга.

(аранжировка - все участники;
запись, сведение, бас - А. Марченко;
флейта - А. Ушаровский)

Охотники на снегу

Уладится, будем и мы перед счастьем в долгу.
Устроится, выкипит – видишь, нельзя по-другому.
Что толку стоять над тенями, стоять на снегу,
И медлить спускаться с пригорка к желанному дому

Послушай, настала пора возвращаться домой,
К натопленной кухне, сухому вину и ночлегу.
Входи без оглядки, и дверь поплотнее прикрой –
Довольно бродить по бездомному белому снегу.

Уже не ослепнуть, и можно, спокойно смотреть
На пламя в камине, следить, как последние угли
Мерцают, синеют, и силятся снова гореть,
И гаснут, как память – и вот почернели, потухли.

Темнеет фламандское небо. В ночной тишине
Скрипят половицы – опять ты проснулась и встала,
Подходишь наощупь – малыш разметался во сне
И надо нагнуться, поправить ему одеяло.

А там, за окошком, гуляет метельная тьма,
Немые созвездья под утро прощаются с нами,
Уходят охотники, длится больная зима,
И негде согреться – и только болотное пламя. . .

(Лирические герои те же, что и http://ik.samarabard.ru/2016-mart-ardabevskii-pavel-pisma.html)

Утро бессонной ночи.
Август, февраль – не суть.
Утро субботы. Впрочем,
День безразличен тоже.
Вены напряжены. Кровь тяжела как ртуть.
А за окном уже первый идёт прохожий.

Тянет дойти до детской.
Но не войти. Стоять.
Прошлым своим погреться,
Приободриться что ли.
«Не открывай дверей!» - шёпотом повторять.
В комнате – никого. Губы кусай до боли.

Птенчики разлетелись,
Свили себе по гнезду.
Может, через неделю
Крылья ты их услышишь.
Может быть… может быть… Может и я зайду.
Если рискну зайти. Если не буду лишним…

…Стаи бездомных псов памятливы на зверства.
Душам бездомных псов – льготный проезд до Рая.
Слушай, пока мы здесь, нам никуда не деться
От духоты, тоски и от ходьбы по краю…

Если решиться двери
Чуть приоткрыв, войти,
Или по крайней мере
В щёлку взглянуть украдкой,
Ухо вдруг различит древний и злой мотив,
Сделается паркет скользким, волнистым, шатким.

Не заходи, постой,
Склеп он на то и склеп,
Чтобы никто покой
Мёртвого не нарушил.
Пыльный его мирок страшен, слезлив, нелеп,
Глупый твой мавзолей с трупиками игрушек…

…Слушай, пока ты здесь, не оступись, заметив
Бездну у самых ног, не прокричи проклятья.
Души бездомных псов, ласковые как дети,
Будут тебя беречь за доброту к собратьям…

Так и стоишь к стене,
В сумерках прислонясь.
Словно уже во сне,
Шепчешь за словом слово.
Прошлое рядом, но зря ты сюда плелась.
Бодрости… теплоты… – нет ничего такого.

Птенчики разлетелись,
Свили себе по гнезду.
Может, через неделю
Крылья ты их услышишь.
Может быть… может быть… Может и я зайду.
Если рискну зайти. Если не буду лишним…

…Шрамы, увы, видны и под густою шерстью,
Но без тебя больней было бы и опасней.
Души бездомных псов воют, как будто вместе
Песню тебе поют про тишину и счастье…

Куда с тобой мы собрались
в такой не ранний час?
Такси зеленый огонек
зажегся и погас.

Смотри, как зелен этот мир,
как зелены моря!
Отпразднуем же этот цвет
в начале сентября.

Еще так зелена лоза,
так зелен виноград.
Да будет нам зеленый цвет
наградой из наград.

И в чарке зелено вино,
и зелены глаза,
и в них качается уже
зеленая гроза.

И вот мы слышим этот звук,
мгновенье погодя —
зеленый звон, зеленый шум
осеннего дождя.

И пахнет прелою листвой,
и легкая, как дым,
парит зеленая звезда
над лесом золотым.

Я маленький мальчик, кричащий в ночи,
Что стая волков окружила отару.
И брат мой, зевая, ворчит: «Не кричи!
Ну сколько же можно будить меня даром?»

«Я шорохи слышал во тьме, а ещё
Я видел, как овцы метнулись в испуге!»
И брат мой, закинув ружьё за плечо,
Уходит и бродит до света в округе.

Я слышу теперь перекличку в густом,
Расшатанном эхом, пространстве предгорном.
Мужчины, забыв о покое ночном,
Обходят отары неспешным дозором.

Не будет сегодня удачи волкам.
Удрали, с досады рыча друг на друга.
И овцы с ягнятами целы пока.
И в этом моя небольшая заслуга.

На земле вокзалы хороши!
Слушай голоса гудков усталых!
От души смеются на вокзалах,
На вокзалах плачут от души.

Вижу, вижу смутно, как в тумане:
В темном, непротопленном углу
Чутко дремлют пестрые цыгане
В рухляди, на каменном полу.

Вез тебя не жить па белом свете,
Не дышать, не петь, не плакать врозь,
Мой вокзал! Согрей меня в буфете,
На перроне гулком заморозь.

…Я тебе не помешаю,
Просто рядом постою.
Погляжу, как дом ветшает,
Пряча молодость мою.

Не войти ли? – дверь открыта…
…Слышно как скребётся мышь…
Сыплет звёздочки сквозь сито
Время. Ты так сладко спишь…

…А теперь уйду, с поклоном…
Распиликался сверчок…
Спи у края, я не трону,
Я неправильный волчок.

Долгая память. Катится за море солнце.
Берег как свиток. Сам себя в тень закатал.
Дом над обрывом. Из дому песенка вьётся
Вдоль-над оградой, и дальше – туда, где причал.

Долгая память. Не спят полуночники в доме.
Из-под мелодии слышен отрывистый смех.
А у причала качается ночь на пароме,
Съёжившись зябко под тентом, и смотрит наверх,

И, распрямив нависающий берег, читает
Долгие тропы, следы в раскалённой пыли…
…Плещется горькое море о ржавые сваи.
Утро. Паром отошёл. Исчезает в дали.

В Венском замке девушки танцуют,
смерть рыдает на плече цыгана,
в черной роще семь голубок белых
дышат мглою ночи и тумана.
И горит осколок бледно-рыжий,
как вино, в музейной темной раме.

Ай-ай-ай! Возьми же
этот вальс со сжатыми губами.

Я люблю тебя, люблю безумно,
с книгой мертвой и с улыбкой грустной,
в башне ожиданья темно-синей
и в пещере смутных, душных лилий,
на постели моря, в лунной нише,
на балу, что снится черепахе.

Ай-ай-ай! Возьми же
этот вальс в смирительной рубахе!

Зеркала слепые в старой Вене
в дочки-матери с тобой играют.
Лица юных женихов синеют,
и рояля звуки умирают.
Распевают нищие на крышах,
и рассвет алмазы в сумку прячет.

Ай-ай-ай! Возьми же
этот вальс от слез твоих горячий.

Я люблю тебя, люблю, теряясь
в темном гроте, где играют дети,
в снах твоих венгерских растворяясь,
в шелесте теней и в зыбком свете.
На чело твое гляжу и вижу
лилий снег и рун овечьих реки.

Ай-ай-ай! Возьми же
этот вальс "Люблю тебя навеки".

В старой Вене я с тобой танцую,
в маске и венке речного бога,
и кружат в водовороте струи,
омутом кончается дорога.
В поступи твоей скользяще-зыбкой,
в темных волнах царственного шага
я зарою жизнь мою и скрипку,
уходя из мира, как бродяга.

В помойке найденный младенец
Встает, глядит в людскую тьму.
Хитон из грязных полотенец
Сползает под ноги ему.

Молчит оцепенело стая
Ментов, зевак – и оттого
Слышнее всем, как снег не тает
На светлой голове его.

И отряхнувшись, как собака,
Неспешно, как бы в полусне,
Он выбирается из бака
И тонет в снежной пелене.

В пурге, кипящей зло и стыло
Над ним, под ним, вокруг него,
Видна спина, потом затылок,
Потом не видно ничего.

Потом расходятся зеваки
И разъезжаются менты.
Лишь женщина стоит во мраке –
У края вечной пустоты.

И кажется: на небосводе
Привратник огонек зажег…
И кто-то бережно выводит
Над теменем ее кружок.

Ах, кто же, ах, кто же нас встретит на том берегу?
Там скользкая галька и острые бритвы осоки.
Так низко ракиты склонились над чёрной водой,
Что звёзд и луны ни вверху не приметно, ни снизу.

Родная, Серёжа с Наташей нас встретят на том берегу,
И Юра, и Паша и те, кого ты и не знала.
На узких скрипучих мостках загорится огонь
В фонарике ярко-багровом как вскрытое сердце.

А что с нами будет, куда они нас поведут?
Мне страшно, родимый, там горы чернеют отвесно.
Там змеи повсюду. Там тонкие ветви торчат
С шипами сухими… Мне страшно, родимый, мне страшно.

Родная, они поведут нас по тесной тропе,
Никто нас не тронет, родная. Мы будем хранимы
Серёжей, Наташей и Юрой, и Пашей на том берегу,
Как в пору иную они нас хранили на этом.

Родная, мы скоро окажемся в старом саду,
Где будем гулять по аллеям, беседуя с теми,
Кого провожали когда-то, на миг подходя
К реке, но не видя ни чёрной воды, ни парома.

А что же, родимый, мы будем там делать ещё?
Нельзя же ведь целую вечность вести разговоры.
Мы будем, родная, спускаться к скрипучим мосткам,
Встречая других, зажигая багровый фонарик.

Не боли, не боли, – твержу я, – ну не боли,
не боли у кота, собаки и у лисицы,
не боли у неба, у солнца, у всей земли,
не боли у цветка, у дерева и у птицы,
не боли, прошу!.. дай поглажу, прижмусь щекой,
не боли совсем, навсегда и на этот вечер,
не боли с рассветом и ночью, когда покой,
не боли, пройди… ну ты чувствуешь, стало легче.

Не боли, не надо!.. шепчу невпопад слова,
отгоняю, дую, придумываю простое,
хочешь с неба облако? вот тебе целых два,
положи под голову нежное, кружевное,
<…>
Прилетают бабочки белые феврали,
ну а жёлтые бабочки с веток летят к нам в руки,
уплывают дома – огромные корабли,
покидая свои дворы и задраив люки,
и плывут за волной куда-то на край земли –
отражением наших снов и простых мелодий…
Не болит, ну правда, почти уже не болит,
всё проходит, скажи, ну правда же, всё проходит.

Белое поле, дальний огонёк,
Тихо кружится мягкий снежок.
За пригорком роща,
А за ней овраг.
Всё могло быть проще,
Да вышло не так.

Серая кобылка тащится едва.
Путник-то всё шепчет чёрствые слова.
Может быть, он бредит.
Ему невдомёк,
Куда же он едет…
…Всё дальше огонёк…

Скоро стемнеет… А путнику плевать.
Ему лишь бы ехать, да чтобы не молчать.
Слово на морозе –
Лёгонький парок.
Всё скрипят полозья,
Всё дальше огонёк…

Едет вдоль рощи, обогнул овраг,
Едва не свалился, да вышло не так.
Путник вскинул очи…
Кто ж его зажёг?
Впереди средь ночи
Тихий огонёк.

А бывает, что идёшь, идёшь,
Запад в красном, потемнел восток,
И вполголоса поёшь, поёшь,
Лишь бы только не свалиться с ног.

Песня кончится, а нет другой,
Только тот мотив и те слова,
Как молитву повторяя, пой,
Спотыкаясь, не упав едва.

Песня кем-то рождена была,
Перед тем, как стать твоей, твоей.
А в тот миг, когда тебя нашла,
Ты в траве лежал, ты был ничей.

Так что, братец, ты не стой, иди.
Раз поёшь, то значит ты живой.
Тем, кто встретится тебе в пути,
Свою песню передай, напой.