Заявки - архив интернет-конкурса

Наша красавица.

1. В городе маленьком, сереньком городе,
Где нет трамваев, метро и шоссе.
В домике стареньком, словно для гномиков,
Выросла девочка с лентой в косе.
Только лишь солнышко в небе появится,
Зорька встает, с ней и наша красавица,
Радуясь жизни, теплу и рассвету,
Радуясь солнцу и белому свету.

Пр. И не было, не было, не было красивей ее,
Не было, не было, не было счастливей ее.
Руки, как крылья у лебедя, глаза озерца,
Ох, разбивала и вдребезги, мужские сердца.

2.Утром по улицам топала умница,
С каждым здороваясь, стар или мал.
Всем улыбалась, как будто, игралась,
Шла на работу принцессой на бал.
А ухажеры старались напрасно.
Слишком умна она, слишком прекрасна,
Словно из сказки ее сотворили,
Ей любовались и просто любили.
Пр.
3.Но вот однажды, такое случилось,
Все в одночасье вокруг изменилось.
Стало ей в маленьком городе тесно,
И улетела за принцем невеста.
Люди скучали и ждали с надеждою,
Девушку милую, юную, нежную.
Ту, что тепло им и радость дарила,
Тем, что жила здесь и рядом ходила.
Пр.
4.Ждали ее с нетерпением в городе,
Слухи ходили, приедет, но скоро ли?
И все открытки, нечастые мамочке,
Хором читали дворами на лавочках.
А когда снег таял медленно, нехотя,
Кто-то увидел и крикнул: «Приехала»!
Люди захлопали громко окошками,
Рядом с ней дочь ее топала ножками.
Пр.

Осень.

1. Смотри, какое счастье нынче, выпало,
Как будто, осень золото рассыпала.
Иду по листьям, словно по монетам,
Иду, любуюсь и прощаюсь с летом.
И машет мне крылом, взлетая птица,
Она осталась, чтоб со мной проститься.

Пр. Осень в желто-красном цвете,
Долго плакала о лете.
О веселом, о зеленом,
Как трава под старым кленом.
И с небес катились слезы
На промокшие березы.
Ты не плачь о лете, осень,
Мы твои наряды носим.

2. Смотри, какое небо темно-синее,
А утром вся земля покрыта инеем.
И мы одели теплые одежды,
Тая в себе на лучшее надежды.
И под зонтами прячась, как под крышами,
В свои ладони, замерзая, дышим мы.
Пр.

3. Смотри, какие улицы пустынные,
А ночи почему-то стали длинными.
И от реки уже прохладой веет,
И дождик, как сквозь сито, воду сеет.
Пустынно все вокруг, уходит лето,
И только еле слышно было где-то.

Пр.

Скажи мне, девочка.

1.Скажи мне, девочка, который тебе год?
Скажи мне, девочка, откуда эти косы?
Скажи мне, девочка, как мать тебя зовет?
Ответь мне, милая на все мои вопросы.
Какой же леший в эту глушь тебя занес,
Где звук пилы, стук топоров, да брань мужская.
Где только грязь из-под заезженных колес.
Скажи мне, милая, откуда ты такая.

2.Не в легком платьице, в брезентовых штанах.
Не в босоножках, в сапожищах на портянку.
Дворец сменила на убогую землянку,
И нет ни капли страха в голубых глазах.
Скажи, душа твоя романтикой полна,
Или сбежала, может, от тоски уюта?
Ты в этой гавани заблудшая волна,
Судьба, которой поворачивает круто.

3.За то здесь дарят каждый день тебе цветы.
И не тюльпаны, розы- белые ромашки.
И ты счастливая, застенчивая ты,
Двадцатилетняя красивая Наташка.
И я люблю тебя, конечно, без ума,
Но мне не 20-ать, 35-ть, но ведь не 40-к.
Мне даже кажется, как будто ты сама,
Меня толкаешь на такие разговоры.

Как я б хотел тебя согреть среди лесов,
О, боже мой, как мне б хотелось это сделать!
Ведь я давно без бороды и без усов,- 2р.
С тобой часами разговариваю смело.

Спи, дорогая, и все еще будет.

1.Сонное небо на землю ложится,
Снег огоньками повсюду кружится.
Но он тебя в эту ночь не разбудит,
Спи, дорогая, и все еще будет.
Тихая музыка долго звучала,
Снова и снова, как будто сначала.
Кто музыканта за это осудит?
Спи, дорогая, и все еще будет.

Пр. То, что когда-то должно было сбыться,
Утром в крыле принесет тебе птица.
И твою душу, зима не остудит,
Спи, дорогая, и все еще будет.

2.Грустный художник картину рисует,
Белой гуашью и очень рискует,
Что не заметят ее утром люди.
Спи, дорогая, и все еще будет.
Лес засыпает в своем одеянии,
Звезды кружатся в небесном сиянии.
Землю волшебник на ниточке крутит,
Спи, дорогая, и все еще будет.

Пр. Все, что тебе этой ночью приснится,
Солнце подарит в своей колеснице.
Ветер всю ночь пел и горло простудит.
Спи, дорогая, и все еще будет.

Уговорами, разговорами…

1.Приезжай ко мне, я соскучилась,
Приезжай и бросай дела.
В ожидании я измучилась,
И подружек с ума свела.
Уговорами, разговорами,
Я живу уже много дней.
Обещал, что приедешь скоро ты,-2р.
Но не едешь никак ко мне.

2.Если б ты разрешил, наверное,
Я приехала бы сама.
Но в Сибири погода скверная,
Затянулась в тайге зима.
Уговорами, разговорами,
Телефонными СМС,
И моими с тобою спорами,-2р.
Переполнен далекий лес.

3.Ты гоняешься за романтикой,
А я жду тебя, как всегда.
То на юге ты, то в Антарктике,
Что же манит тебя туда?
Уговорами, разговорами,
Утешаешь меня опять.
Говоришь, что приедешь скоро ты.-2р.
Я не верю, но буду ждать.

Кресло. Плед.
А в изголовье –
Лампы мягкие лучи.
На холсте чужой любовью
Истекают две свечи.
Время нудным шелкопрядом
Вяжет новую петлю.
…Ты позволь побыть мне рядом,
Леди Лю?..

Десять томиков, картины –
Жизни творческой итог.
Свет любви неугасимой
Излучает каждый слог.
Свет любви…
Но я случайно
Боль в глазах твоих ловлю.
…Отчего ты так печальна,
Леди Лю?..

Дождь осенний грусть не лечит,
Стынут капли на лету.
Хочешь, я в тоскливый вечер
Наши лилии вплету?
Или завтрашнюю зорьку
Я с тобою разделю?
…Почему ты плачешь горько,
Леди Лю?!..

…Кресло. Плед.
А в изголовье –
Лампы мягкие лучи.
На холсте чужой любовью
Догорают две свечи.
В сердце порванные струны
Завиваются в петлю.
…Я тебя себе придумал,
Леди Лю?..

Отказом от скорбного перечня
Отказом от скорбного перечня — жест
большой широты в крохоборе! —
сжимая пространство до образа мест,
где я пресмыкался от боли,
как спившийся кравец в предсмертном бреду,
заплатой на барское платье,
с изнанки твоих горизонтов кладу
на движимость эту заклятье!
Проулки, предместья, задворки — любой
твой адрес — пустырь, палисадник, —
что избрано будет для жизни тобой,
давно, как трагедии задник,
настолько я обжил, что где бы любви
своей не воздвигла ты ложе,
все будет не краше, чем храм на крови,
и общим бесплодием схоже.
Прими ж мой процент, разменяв чистоган
разлуки на брачных голубок!
За лучшие дни поднимаю стакан,
как пьёт инвалид за обрубок.
На разницу в жизни свернув костыли,
будь с ней до конца солидарной:
не мягче на сплетне себе постели,
чем мне на листве календарной.
И мёртвым я буду существенней для
тебя, чем холмы и озера:
не большую правду скрывает земля,
чем та, что открыта для взора!
В тылу твоём каждый растоптанный злак
воспрянет, как петел ледащий.
И будут круги расширятся, как зрак —
вдогонку тебе, уходящей.
Глушёною рыбой всплывая со дна,
кочуя, как призрак, по требам,
как тело, истлевшее прежде рядна,
как тень моя, взапуски с небом,
повсюду начнёт возвещать обо мне
тебе, как заправский мессия,
и корчится будут на каждой стене
в том доме, чья крыша — Россия.
1967 г.

Проснёшься ни жива и ни мертва
и слушаешь, как маются ветра,
вздыхают меж чердачных перекрытий.
И, сон не выпуская из-под век,
подслушиваешь: вдруг ложится снег?
Чтоб утром выйти –
а там, впотьмах, родился белый день.
Он веточками трогает людей,
пуглив и любопытен. Так улитка
нащупывает рожками простор –
то высунет, то спрячет, до тех пор
пока всё зыбко...
И думаешь о белом в темноте,
и снится до утра потом метель,
поля в кромешной сизой поволоке,
дома, дымы, ползёт дорога вдаль...
Проснёшься – дворник шкрябает асфальт
и выдыхает, надувая щёки.
И выглянешь в предутреннюю тьму
и всё за этот снег простишь ему.

По Африке гуляют БЕГЕМОТЫ,
Известно бегемоты обормоты.
Они не любят кушать каши манной,
А лопают лишь сладкие бананы
Припев:
Бана-на-на-на-на-наны,
Бана-на-на-на-на-на,

А в Африке ещё живут СЛОНЫ,
Слоны огромны и сильны.
В их пузо влезет бочки три сметаны,
Но им нужны лишь сладкие бананы.

По пальмам ловко прыгают МАКАКИ,
Детишки их ужасные кривляки.
За что по попке шлёпают их мамы,
Ну а потом дают им всем бананы.

А в центре Африки стоит ЖИРАФА,
ЖИРАФА ростом выше даже шкафа.
Весь день она под солнцем без панамы,
Поэтому ей важно есть бананы.

А кто не знает злого КРОКОДИЛА ,
Под утро выползает он из Нила,
И проглотив огромного БАРАНА,
на сладкое он кушает бананы.

Ещё живёт там НОСОРОГ,
Гадают до сих пор где нос где рог.
Единственный кто в Африке упрямый !
Он бука , он не кушает бананы.

Семён Кирсанов

Под одним небом на Земном Шаре мы с тобой жили,
где в лучах солнца облака плыли и дожди лили,

где стоял воздух, голубой, горный, в ледяных звездах,
где цвели ветви, где птенцы жили в травяных гнездах.

На Земном Шаре под одним небом мы с тобой были,
и, делясь хлебом, из одной чашки мы с тобой пили.

Помнишь день мрака, когда гул взрыва расколол счастье,
чернотой трещин - жизнь на два мира, мир на две части?

И легла пропасть поперек дома, через стол с хлебом,
разделив стены, что росли рядом, грозовым небом...

Вот плывут рядом две больших глыбы, исходя паром,
а они были, да, одним домом, да, Земным Шаром...

Но на двух глыбах тоже жить можно, и живут люди,
лишь во сне помня о Земном Шаре, о былом чуде -

там в лучах солнца облака плыли и дожди лили,
под одним небом, на одном свете мы с тобой жили.

Глеб Горбовский

Приходите ко мне ночевать.
Мягче ночи моей — только сны.
Я из трав соберу вам кровать
на зелененьких ножках весны.

Приходите ко мне молодеть.
Ванну примете в горной реке.
Надо только рекой овладеть
и держать ее гриву в руке.

Приходите ко мне погрустить,
это лучше всего у костра.
Надо голову чуть опустить
и тихонько сидеть до утра…

Ах, улыбнись, ах, улыбнись, во след махни рукой
Недалеко за цинковой рекою
Ах, улыбнись, в оставленных домах,
Я различу на лицах твой взмах.
Не далеко за цинковой рекою
Где стекла дребезжат наперебой,
И в полдень нагреваются мосты,
Тебе уже не покупать цветы.
Ах, улыбнись, в оставленных домах,
Где ты живешь средь вороха бумаг
И запаха увянувших цветов,
Мне не найти оставленных следов.
Я различу на улице твой взмах.
Как хорошо в оставленных домах
Любить одних и находить других.
Из комнат бесконечно дорогих
Любовью умолкающей дыша,
На век уйти куда-нибудь спеша.
Ах, улыбнись, ах, улыбнись, во след махни рукой.
Когда на миг все люди замолчат,
Не далеко за цинковой рекой
Твои шаги на целый мир звучат.
Останься на нагревшемся мосту,
Роняй цветы в ночную пустоту,
Когда река блестит из темноты,
Всю ночь несёт в Голландию цветы.

Владимиру Уфлянду

Не было ни Иванова, ни Сидорова, ни Петрова.
Был только зеленый луг и на нем корова.
Вдали по рельсам бежала цепочка стальных вагонов.
И в одном из них ехал в отпуск на юг Семенов.
Время шло все равно. Время, наверно, шло бы,
не будь ни коровы, ни луга: ни зелени, ни утробы.
И если бы Иванов, Петров и Сидоров были,
и Семенов бы ехал мимо в автомобиле.
Задумаешься над этим и, встретившись взглядом с лугом,
вздрогнешь и отвернешься -- скорее всего с испугом:
ежели неподвижность действительно мать движенья,
то отчего у них разные выраженья?
И не только лица, но -- что важнее -- тела?
Сходство у них только в том, что им нет предела,
пока существует Семенов: покуда он, дальний отпрыск
времени, существует настолько, что едет в отпуск;
покуда поезд мычит, вагон зеленеет, зелень коровой бредит;
покуда время идет, а Семенов едет.

Скрипка издергалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
«Хорошо, хорошо, хорошо!»
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушел.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
«Что это?»
«Как это?»
А когда геликон —
меднорожий,
потный,
крикнул:
«Дура,
плакса,
вытри!» —
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне — наплевать!
Я — хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А?»

Этот снег
Полина Орынянская

Проснёшься ни жива и ни мертва
и слушаешь, как маются ветра,
вздыхают меж чердачных перекрытий.

И, сон не выпуская из-под век,
подслушиваешь: вдруг ложится снег?
Чтоб утром выйти –

а там, впотьмах, родился белый день.
Он веточками трогает людей,
пуглив и любопытен. Так улитка

нащупывает рожками простор –
то высунет, то спрячет, до тех пор
пока всё зыбко...

И думаешь о белом в темноте,
и снится до утра потом метель,
поля в кромешной сизой поволоке,

дома, дымы, ползёт дорога вдаль...
Проснёшься – дворник шкрябает асфальт
и выдыхает, надувая щёки.

И выглянешь в предутреннюю тьму
и всё за этот снег простишь ему.

Андрей Ширяев

Я вернулся и умер. Оставшись вдовой,
ты опять научилась дышать под водой
и носить облегающий пеплум,
и лежать на спине, наблюдая со дна,
как по тонким ресницам стекает луна,
и становится пеплом.
И становится книгой, в которой о нас
нет почти ничего. Два портрета анфас
друг на друга глядят бестолково.
Я, случайно засушенный между страниц,
погружаюсь в абсурд, сочиняя для птиц
голубиное слово.
Но когда ты читаешь его голубям,
ты читаешь не книгу, а речь по губам,
понимая едва половину.
Молоко убегает из лунки в песке,
ты пугаешься тени моей в молоке
и ложишься на спину.
Прижимая зубами неловкую дрожь,
я смешно обещаю, что ты не умрёшь
никогда. В приозёрном зимовье
нас хватает ещё на короткий разбег,
на какао под вечер и утренний снег
на камнях в изголовье.

Коварный коверный рукав ковырял,
Лукав, ворковал.
Варвара, кривя губ кровавый коралл,
Не верила – врал.
Провор-волокита врата затворил,
Варвары алкал.
Отвар приворотный приватно варил,
Портвейны лакал.
В портовой таверне Варваре дурман
Подлец подливал
И, тварь, все травил про камин и диван,
Про плед и подвал.
Поддатая Варя сперва поддалась –
Доверчивость дев! –
Но враз вразумилась и прочь подалась,
Дверь чуть не задев.
И слету в пролетку, – «Извозчик!» – вскричав,
В углу улеглась.
И вычурен вечер и кучер курчав
И, чур, черноглаз.
-- Куда мы, мадам? -- Ах, домой меня мчи,
Хоть ночь молода.
От зла позолоты, от порчи парчи,
От холода льда.
А там оттоманка уютом манит
Там мята и тень,
Там нянька, там мамка, тома томных книг –
Дюма и Монтень.
И на пол опалово пало пальто.
Лишь алую шаль
На плечи и плача лепечет: «Почто?..» --
Печально и жаль.
И – право, порыв – под покровы в кровать
Стенаньем к стене,
В подушки душою реветь, горевать,
Забыться во сне.
Во сне осененном сияньем ресниц –
Века и года –
Все станет далеким, как вспышки зарниц.
Да было ль когда?..

Встреча

На длинном подвесном мосту
Меж этим берегом и тем
Я встретил давнюю мечту,
Мечту с мечтою о мечте.
Она имела два крыла
И этим с ангелами схожа.
Она моей мечтой была
И чьей-нибудь еще, быть может.

Она была похожа на любимую мою -
Вот только эти крылья за спиною,
Да отличался взгляд голубизною
Не васильковой, а небесною.

Ее не видел я давно.
Ну, может, пару раз во сне.
И вот, как в медленном кино,
Она идет навстречу мне.
На узком подвесном мосту
Ей просто никуда не деться.
Неужто встретил я мечту -
Крылатую мечту из детства?!

Она была похожа на любимую мою -
Вот только эти крылья за спиною,
Да отличался взгляд голубизною
Не васильковой, а небесною.

Я рисовал ее портрет.
Я представлял ее такой.
Но в первый раз за много лет
Мне до нее подать рукой
Я ей объятия раскрыл,
Я улыбнулся ей несмело.
Но легкий взмах могучих крыл -
И поднялась и улетела.

Теперь, когда домой, к моей любимой прихожу,
От глаз ее я взгляда не отважу,
Да по спине рукой все нежно глажу -
Ищу там крылья, но не нахожу.

Жалистная песня для исполнения в публичных местах с целью сбора денег

100-летию падения
Тунгусского Метеорита посвящается

Непонятны судьбы траектории –
То летит камнем вниз, то парит...
Расскажу я вам, люди, историю,
Про Тунгусский, мля, Метеорит.

Был я в геологической партии,
Там из местных тунгусов была
Проводница по имени Катя
Дерсуевна, мля, Узала.

Круглолица, курноса, доверчива
И глазенки – два черных угля.
На привале, однажды, я вечером
Пригласил ее, мля, погулять.

Мы гуляли по лесу у речки,
Что тайгою бежала, змеясь.
Я пиджак ей набросил на плечики,
А она хохотала, смеясь.

Мы кедровые грызли орешки
И сказал, что люблю ее я.
А она грит: - Пятнадцать олешки
Дашь папашке – я буду твоя.

Я сказал: - Есть ружье, есть собака
И патроны в запас для ружья.
А она отвечает: - Однако,
Нет олешки – не буду твоя.

Страшный грохот раздался над нами,
Видим в небе летит и горит
С длинным шлейфом из дыма и пламени
Этот самый, мля, метеорит.

И такой страшный звук прокатился,
Рапугав,мля, и птиц и зверей,
Что я в ужасе перекрестился,
Хоть по матушке, в общем, еврей.

И одежды сорвав в одночасье,
Словно грубой горячей рукой,
Нас швырнуло друг другу в объятия
И в густую траву над рекой….

Прокатилося время калачиком,
Наделило меня куличом –
По весне родила Катя мальчика,
Назвала Леонид Ильичом.

Но, видать, не видать было счастия –
Сколько я ни просил, ни рыдал,
Но, увы, пожениться нам с Катею
Без олешков папашка не дал.

Я уехал, работал провизором,
И потом, через столько там лет,
Я сыночка узнал в телевизоре –
Он, мля, важный начальник в Кремле.

Проявите же, люди, участие
На пол-литра – душа ведь горит –
Выпить за ускользнувшее счастие,
За Тунгусский, мля, Метеорит.

Выключу свет, и в оконном стекле отразится ничто,
И в глаза мне посмотрит звезда.
Может быть нет, но по этой земле за незримой чертой
Горизонта бегут поезда.
Может быть да, кто-то едет в ночи, не надеясь вернуться,
Совсем не надеясь уйти.
Смотрит звезда, улыбаясь молчит. Может быть я усну
И проснусь на обратном пути.

Воплем отчаянья низкий гудок меня вырвет из сна
И швырнет в мельтешенье огней.
Вечный случайный ночной городок промелькнет, как весна,
И исчезнет, как память о ней.
Что-то напомнит пустынный перрон, незнакомый вокзал,
Так похожий на сотни других:
Шумный и темный, как стая ворон, ожидания зал,
Грустный взгляд, тихий вздох, взмах руки.

Пьяный сосед забормочет во сне, приоткроет глаза
И, как в бездну, провалится в сон.
Призрачный свет пробежит по стене. За стеной голоса,
Будто кто-то поет в унисон.
Знаком прощенья вдали огонек, улыбаясь, молчит.
Свет в окне ли, иль та же звезда?
Пункт назначения – город далекий, незримый в ночи.
И я еду, я еду туда…

Храни меня огонь
от холода и мрака.
Храни меня вода
от жажды и жары.
Неси меня мой конь,
веди меня собака
Неведомо куда,
в далекие миры.

Веди меня туда,
где звезды смотрят строго,
Где равнодушен сад,
где ласковы ветра.
Храни мой свет звезда,
храни мой след дорога --
И я вернусь назад,
туда, где был вчера.

Шатер мой голубой,
шатер мой многозвездный,
Молитесь за меня
всей силою небес.
Храни меня Любовь,
держи, пока не поздно.
Носи меня земля
пока не надоест.

Ханжи карнавал

Я пришел в этот город случайно,
Ноги сбиты, а компас подвел.
Стала явью забытая тайна
На пути лжепророков-лгунов.

Мне наскучили дивные звуки
Старых арф из заброшенных снов.
Даже хочется плакать от скуки
В одиночестве бренных оков.

Я давно пробежал столтья
Полуголых заученных фраз.
Заколдованный круг в междометьях
Убаюкивал душу не раз.

Я вошел в этом городе в церковь
И увидел ханжи карнавал.
Только батюшка в рясе, но с плетью
Мне чужие грехи отпускал.

О, волос пожар медовый,
Гребня лунного изгиб.
Я тобою, темнобровой,
Околдован возле лип.

Все сказала мне улыбка:
"Нет милее никого..."
Ты серебряная скрипка
Листопада моего.

У тебя, такой красивой,
Пальцы тихая гроза.
Я в твоих озерах синих
Утопил свои глаза.

Долго ты меня томила,
Две лукавины тая.
Нету слаще слова "Милый!"
Клятвы нежной: "Я твоя!"

Я, забыв о разных ссорах,
Пил пожар твоих волос,
Но растаял русый шорох
В пьяном шорохе берез

Все солнца ждем. В мечтах о нем
Проводим лучшие минуты.
Но даже летом, жарким днем
Его не видим почему-то.
Все кажется не то, не то,
Должно быть ярче и огромней,
Чтоб на душе навек светло,
Чтоб все отдать, себя не помня.
И лишь когда уже закат,
Когда оно почти не греет,
Мы все становимся добрее
И жадно ловим каждый взгляд,
Согретый уходящим светом.
Для нас становится рассветом
И откровеньем теплота
Души другой, так долго ждавшей
И в суете не уведавшей
В толпе глаза твои, уста
Тогда, в дни юности беспечной.
Плывет огромный солнца шар.
Тепло в душе. Еще не вечер.
Горяч, но тих в душе пожар.
Все сдержанней, спокойней, проще,
Острее радость, боль больней.
Мы на судьбу уже не ропщем -
Давно сработались мы с ней.

Грузди

От Киева идут на запад
Леса широкой полосой
Стоит неповторимы запах
Грибов напитанных росой.

Мы собирали только грузди
Удачи не было конца
Внезапно непонятной грустью
Подернулись глаза отца.

Извив заброшенной канавы
Шел поперек грибной тропы
Там малахитовые травы
Ласкали новые грибы.

Зимой мы доставали грузди
Упругие, как на подбор,
И в стол упершись, словно в бруствер,
Отец нежданно вспомнил бор.

Ты помнишь странную канаву?
Когда за Киев шли бои
В нею рвались врагов оравы,
Там полегли годки мои.

Там и остались, видишь дарят,
Корзины сказочных грибов
Бойцы, сержанты, комиссары
Они там рядом, без гробов.

Отец еще налил, заплакал,
Втянул из папироски дым,
А груздь в рассоле, словно в лаке,
Блестел как орден перед ним.