Заявки - архив интернет-конкурса

СЫНУ НИКОЛАЯ С. (Погиб в израильской армии а месяц до дембеля)

Мячик прыгает по лужам,
Мальчик топает за ним.
Им двоим никто не нужен -
Им неплохо и двоим.

Припев: Небо плачет, сын смеётся,
В луже плавает фрегат:
Ткнулся в берег, светит солнце,
И пираты ищут клад...

Обниму тебя за плечи -
Темя пахнет молоком -
Понесу домой, уж вечер...
Мячик тоже с нами в дом.

Припев:

А теперь пора в кроватку
И я сказку расскажу...
Ты уснёшь - в руке лошадка...
А я рядом посижу...

Припев:

Одиноко мячик скачет
Через двор наискосок...
Плачу я и небо плачет -
Потерялся мой сынок...

* * * * *

В детстве мы иногда корчили рожицы перед зеркалом, а потом, много лет спустя, оно возвращает их нам обратно.

У ЗЕРКАЛА…

Смотрю на личико в упор…
Морщины появились…
Ну, как у «рабицы» узор,
Какой там Брюс Уиллис!

А что за кожа? – дерматин
С музейного дивана!
А если дальше отойти –
Две ножки видно пьяных…

Три зуба, лысина, очки
И взгляд осоловелый,
И до колен висят почти
Ручонки – обе левых.

Живот упёрся в небеса –
Диван расслабил тело,
Плюс табачок и колбаса,
И водочная тема.

Всё! С понедельника на кросс –
За город, на равнину…
И это… как его… склероз…
А! Грелку взять под спину!

Подольше хочется пожить
И выглядеть, как мачо,
Табак забросить, бросить пить,
Ходить пешком на дачу!

Подольше хочется пожить…
А смысл?.. Проста наука:
Не делать зла, детей растить,
А повезёт – и внуков!..

* * * * *

Бисером дождь на берёзовых ветках,
Серое небо нависло над домом,
Я у окна, будто в запертой клетке,
Слушаю птиц несмолкающий гомон.

Самое время в лесах заблудиться,
Там, где кукушка о счастье пророчит
И над рекой хмурый филин хохочет...
Самое время в весне раствориться...

Глаз невозможно отвести
От этой нежности,
Весне положено цвести,
Как неизбежности...
А нам положено смотреть
И становясь добрей,
Любовью истинной гореть
На протяженье дней...

Самое время в лесах заблудиться,
Там, где кукушка о счастье пророчит
И над рекой хмурый филин хохочет...
Самое время в весне раствориться...

Олег Митяев - Родильный дом

Есть дома многоэтажные
На листе - дома бумажные
Есть дома, в которых люди
Проживают много лет
И хотите, не хотите ли
Есть казармы и вытрезвители
Есть аптеки и есть театры
Где показывают балет

Но есть такие дома волшебные
Особо важные для людей
Где побывали мы все, наверное
Где получают отцы детей
Там на всю жизнь называют
Верой, или Мариней, или Петром
И потому в жизни самый первый
И самый главный - родильный дом

Есть избушки деревянные
Небоскребы есть стеклянные
Есть дворцы, в которых пусто
И отели, где уют
Баньи есть и министерства
Институт, где лечат сердце
Помещенья для капусты
Но детей там не дают

Но есть такие дома волшебные
Особо важные для людей
Где побывали мы все, наверное
Где получают отцы детей
Там на всю жизнь называют
Герой, или Серожей, или Петром
И потому в жизни самый первый
И самый главный - родильный дом

Деревянный дом

Деревянный дом, на бревне бревно,
Словно веки ставни закрыты.
Как пустой очаг он остыл давно,
Неухоженный, позабытый.

Он стоит, склонясь как хромой пират,
Костылями в землю врастая,
И щетиной мох затянул фасад,
Прохудилась шляпа сырая.

Ни шагов, ни смеха не слышит он,
Старый пёс у крыльца не лает,
Лишь с холма вдали колокольный звон
Его слух иногда ласкает.

И под этот звон встрепенется дом,
Растрещатся морщины досок.
Самовара жар вспоминает он
И каштановый запах воска.

Аромат ватрушек, и снег в сенях,
И вечерние песни долгие,
И гармонь, и шёпот детей впотьмах,
И платок на хозяйке шёлковый.

Зажигает солнце собой восток,
И уходит ночь кареглазая.

Он запомнил намертво каждый вздох,
Тех кто жил у него за пазухой.

Эх еще б, как вечность тому назад,
Дым пустить трубой-папиросой.
А по небу лебеди вдаль летят,
На земле оставляя осень.

Мы плывём в дырявой лодке,
Утешаясь что плывём.
Мы плывём в дырявой лодке
Беспробудным серым днём.
На изломанных на вёслах
Мы плывём кормой вперёд.
Может быть мы встретим остров -
Материк нас вряд ли ждёт.

Мы плывём в дырявой лодке,
Мы плывём кормой вперёд.
Объедаемся селёдкой,
Будто это сладкий мёд.
Мы размахиваем флагом,
Словно выиграли войну.
Бестолковые бедняги
У самих себя в плену.

Мы плывём в дырявой лодке,
Но совсем не видим течь.
Мы пытаемся в коробках
Всё ненужное сберечь,
А бесценное бросаем,
Глупо машем вслед рукой...
О весне всю жизнь мечтаем,
Прочно склеившись с зимой.

Нашу лодку подлатать бы,
Только дел других полно:
Недоедены оладьи,
Да не выпито вино.
И пока мы существуем,
Набивая животы,
Наша лодка протестует
И вгрызается во льды.

Мы плывём в дырявой лодке,
Но на месте лишь гребём.
Модно выбриты бородки,
А в душе всё кувырком.
На скамье лежит икона,
На иконе - три рубля.
И горит на небосклоне
Ярко-серая заря...

Мы плывём в дырявой лодке,
Мы плывём назло судьбе.
Мы плывём в дырявой лодке,
Мы плывём назло себе.
Лёд сковал надёжно вёсла,
Как могли мы всё забыть?
Где-то там, должно быть, остров,
Только как к нему приплыть?..

А я надеюсь, что когда-нибудь вернусь
В тот уголок с малиновым рассветом,
Где соловьи тревожат яблочную грусть
И пьют до дна нектар ромашкового лета.

Там звёзды ярче в сотни раз, и снег белей,
И пахнет скошенной травой и свежим хлебом,
И память свистом с крыш срывает голубей
В вечернее безоблачное небо.

А здесь у нас и в профиль и в анфас
Другие лица и другие краски,
Неоновых витрин иконостас,
И миражи из опиумной сказки,

Потрёпанный тусовками гламур,
И пахнущие роскошью «Феррари»…
Провинциальных дураков и дур
На мелкую монету разменяли.

А я надеюсь, что когда-нибудь вернусь
В тот уголок с малиновым рассветом,
Где соловьи тревожат яблочную грусть
И пьют до дна нектар ромашкового лета.

А здесь у нас сам чёрт не разберёт:
Кто друг, кто враг, кто прав, кто виноват.
Как-будто души взяты под отчёт
У тех, кому они принадлежат.

Как-будто души взяты на прокат,
Пока сошлись и сроком, и ценой,
А в церкви свечи памяти горят
Кому за здравие, кому за упокой.

А я надеюсь, что когда-нибудь вернусь
В тот уголок с малиновым рассветом,
Где соловьи тревожат яблочную грусть
И пьют до дна нектар ромашкового лета.

А здесь у нас что вдоль, что поперёк
У суеты в плену, но, слава Богу, живы.
Мотают наши души жизни срок
В колонии особого режима.

И сторожит подвыпивший конвой
Из ниоткуда в никуда дорогу,
И каждый день, отмеренный судьбой,
Ещё не факт, что приближает к Богу.

А я надеюсь, что когда-нибудь вернусь
В тот уголок с малиновым рассветом,
Где соловьи тревожат яблочную грусть
И пьют до дна нектар ромашкового лета.

Там звёзды ярче в сотни раз, и снег белей,
И пахнет скошенной травой и свежим хлебом,
И память свистом с крыш срывает голубей
В вечернее безоблачное небо.

Он словом наши души рвал на части,
Он взглядом зажигал костры надежд.
Он как козырный туз червовой масти
Срывал весь банк под носом у невежд.

Ему хула врагов была дороже,
Чем похвала случайных прилипал.
Он точно знал, что водка не поможет,
Но всё равно до края наливал.

Он не давал ответов на вопросы,
Не утверждал, что истина в вине.
Когда он пел с ресниц срывались слёзы
Или ползли мурашки по спине.

Он в доску был своим у альпинистов,
Он был своим у моряков без лишних слов.
Он был звездой, но не на небе мглистом,
А на погонах беспогонных штрафников.

Он 37 на фарте проскочил,
Протиснувшись по краешку, по бровке,
А вот у цифры 42 притормозил,
Как оказалось, у последней остановки.

Он не ходил в любимчиках у Бога,
Но Бог его как мог, оберегал.
Вот только ангел на плече вздремнул немного
И опоздал! И опоздал! И опоздал…

Он не был ни пророком, ни мессией,
Не вёл на баррикады за собой,
Хотя он не был совестью России,
Он был её израненной душой!

Уже никто так не споёт и не сыграет,
Не разорвёт на части хрипом тишину.
А смерть до срока лучших выбирает,
И дёргает, и дёргает, и дёргает... по одному!

В тиши гранитно-мраморного плена
Не гаснет поминальная свеча.
Скорби Россия, преклонив колено,
И не суди великих сгоряча!

Я хочу никуда не спешить,
Не бежать, не скакать, не лететь.
Я желаю помедленней жить,
Успевая в окошко смотреть.

Успевая мечтать по пути,
Не меняя секунды на час.
Я хочу не нестись, а нести.
Я хочу не потом, а сейчас.

Я хочу, чтобы мир замирал,
Если смотрим другу другу в глаза,
Я желаю побольше начал
Без конца, без конца, без конца...

Не хочу никого догонять
И бояться бегущих за мной.
Я желаю побольше играть
С ребятнёй под июльской грозой.

Успокоить вселенскую прыть,
Обесценить разменную медь.
Я хочу никуда не спешить,
Не бежать, не скакать, не лететь...

. В тишине лёгкий шорох, как крик…
В темноте, словно солнце, свеча…
Затворясь, как старик,
Я от мира отвык
И весну проклинал сгоряча.

Затопило водой в погребах
Прошлых опытов хлам и лом.
Я у них был в рабах,
А нынче - сами в гробах,
А мне и так не забыть о былом.

Не забыть, не запить, не заспать -
Значит снова из недр души
Мысли, чувства копать,
Новы песни крапать
И побольше прожить поспешить.

Крепче леса стены не найдёшь.
Как джакузи, любая река.
А что с неба дождь -
Так и раньше всё то ж:
Временами текло с потолка.

Я счастливый, как нечеловек:
Человеку бы крышу снесло:
Перспективный, как хек,
И прекрасный, как Шрек,
Просто так, никому не на зло.

Мне пятнадцать при каждой весне,
И, уверовав в силу любви,
Я застыл в глубине,
Но согреюсь в огне,
Только ты не забудь, позови.
Я застыл в глубине,
Но согреюсь в огне,
Только ты не проспи, позови.
Только ты.
Только ты.

Позевывает день..
И расторопный вечер
спешит тенями зачехлить кусты.
Дневная дребедень
птенцами из скворечен
уносится на крыльях золотых.

Еще сощурен глаз,
но близится спасенье
от плоти пятен, суеты листов…
В неисчислимый раз
справляет новоселье
царевна-ночь! Темнеющий восток

захвачен ею в плен,
поверженный без боя,
он отдает детали и цвета.
Старинный гобелен,
и мы на нем с тобою –
два странника. Откуда и куда

мы тащимся одни
дорогой этой вечной,
теряя ориентиры в темноте?
Лишь звездные огни,
и путь – такой же млечный,
как тот, в необъяснимой высоте…

Ко мне приходят бывшие друзья.
я двери им с улыбкой открываю,
как будто наказанье отбываю
за мной давно просроченный кредит.

Приходят, даже не предупредив,
без моего на то соизволенья.
Не объяснить ни скукою, ни ленью
такую снисходительность мою…

Приходят к сентябрю и декабрю,
шумят и преподносят мне подарки.
Их поцелуи искренни и жарки,
их шутки я слыхала много раз…

Сюжеты, оплетающие нас,
все в прошлом, сразу даже и не вспомнишь.
К любому поспешу из них на помощь,
сама же ни о чем не попрошу…

Я их как фотографии ношу,
которые подписаны на память
и проросли из прошлого стихами,
питая их доверчивым теплом.

Как старый, позабытый мною дом,
беспечную меня оберегают,
а я от них все дальше убегаю,
опять благословенья не спрося…

Ко мне приходят лучшие друзья.

Оплело, опоясало море
кандалами стальных якорей,
наградило на радость и горе
корабельною службой моей.
Переменчиво и неустанно,
и баючит оно, и штормит:
то назначит меня капитаном,
то разжалует палубу мыть.

А в порту горожане беспечны –
ноги голы, в бокалах мускат.
Полыхает мартеновской печью
ослепительно южный закат.
Я на берег сойду ненадолго,
каблуками по трапу стуча,
где залив как арбузная долька
розовеет в закатных лучах.

Море ляжет ко мне на колени,
сор и гальку тревожа на дне,
любопытною мордой тюленьей
будет в голени тыкаться мне,
будет ластиться, будет сердиться,
мол, возьми же на берег с собой,
в те края, до которых, как птица,
даже мой не дотянет прибой.
Я-то знаю, товарищ мой вольный,
каково, выгнув пенную бровь,
в ограждение береговое
биться, брызги роняя как кровь.
И мои берега неизбежны,
драться с ними - лишь тешить толпу…
Только холодом тянет из бездны,
и царапина ноет на лбу.

Где готические ели,
цепи храбрые хвои,
путешествуют по елям
дятлы в мантиях Востока.

Там живут живые шишки
в деревянных париках,
размышляет о дожде
белый гриб – Сократ.

Саблезубые собаки
бегают и лают.
Поднимаются у зайцев
царские усы.

По холмам - холодным храмам, -
как монахини, вороны
механические ходят
и вздыхают…

И когда замерзла клюква,
и тогда взлетели листья.
О Летучие Голландцы,
распугали птиц!

Разворачивают парус
журавли – матросы неба,
улетают, улетают
на воздушных кораблях.

Я – сосна,
я - золотая струна,
полна
я смоляного тепла,
и голубая волна
высоких строгих небес –
моя подруга.

Я – стрела,
я жду свою тетиву,
зову.
Она не слышит меня…
В сиянье светлого дня,
во мраке, полном чудес
мы друг без друга.

Я – сосна,
я в землю вкопанный луч,
я – ключ,
которым чья-то рука,
так далека и легка,
открыть дарованный клад
не захотела.

Я одна
корнями пью этот свет.
И след,
лишь он доходит до вас.
Он светит вам и сейчас -
мотивы дивных баллад
я вам напела,

я, сосна.

Человек-половинка

Встану утром в полшестого -
половицы заскрипят.
Из ведра полупустого
окачусь водой до пят.

На себя не налюбуюсь
в дермантине по рублю.
В полботиночки обуюсь,
поллитровочку куплю.

Ах, как девушки одеты!
Пробегаю мимо я,
повторяя: где ты, где ты,
половиночка моя?

Где же ты, моя принцесса, -
разнаряжена в парчу, -
за которой без эксцессов
я полцарства отхвачу?

Поворот судьбы особый
жду осознанно вполне:
коронованной особой
я гарцую на коне!

А вокруг ликуют марши,
хор полковников поет!
Как в мундир одет монарший
в полуцарствие свое.

Вот такие, братцы, вещи,
уготованные мне,
день и ночь животрепещут
в полоумной голове.

Ничего, что безработный,
завтра встану я к шести
и куплю… пиджак двубортный!
Натуральный, из шерсти!

Поезд несётся прочь
от трамваев и улиц узеньких,
медленно тонет в сумерках за вагоном вагон…
Глотает вагоны как лодки-посудинки
ночной океан за окном.

А в иллюминаторах-окнах проплывают стайками мимо
рыбы – полустанков дома…
Ветра беспокойные волны поднимают в небо лениво
пыль, как будто тину со дна…

В тесных каютах-купе
заскучав засыпают путники,
милых соседей-спутников обыграв в дурака.
Сверкнёт плавником и замрёт, - не столкнуться бы, -
и сгинет акула-река.

А в иллюминаторах-окнах проплывают стайками мимо
рыбы – полустанков дома…
Словно луч военной подлодки в предвкушении мрачного пира
Светит не мигая луна…

Скоро холодный рассвет
Подкрадётся совсем непрошенно
Грязным, пустым, заброшенным, обезвоженным дном.
Уйдёт, уползёт, повздыхав настороженно,
Ночной океан за окном.

Все было просто, даже очень просто,
два человека шли по мостовой.
Один из них был маленького роста.
Другой расправил зонт над головой.

Тот, что пониже, спрятался под крышу
зонта рябого и прибавил шаг,
и распрямился тот, что был повыше,
и застегнул на кнопочку обшлаг.

Стучался дождь в болоньевые спины,
стекал в воронки тощих башлыков,
и тот, что был пониже, нес картины,
картины нес – для будущих веков!

В древесных рамах, писаные маслом,
они светились в полной темноте.
Гори, гори, покуда не погасла,
лучина на двоих и при зонте…

Тот, что пониже, путано и сложно
все говорил, другой кивал в ответ,
и нес под мышкой очень осторожно
бутылку водки и кулек конфет.

Затихает карнавал,
уплывает каравелла.
Ветер с пылом изувера
небо в клочья изорвал.

Гонит их по всей земле,
выстилает одеялом:
где-то серым, где-то алым,
Словно кровью по золе.

Ярче солнце, глубже тень.
Белый свет теряет цельность,
обретая смысл и ценность
для сравнения частей.

...В синем тазике с водой
заведу себе кораблик.
Что?.. Ну да, все те же грабли,
та же байка с бородой,

тот же запах кислых щей,
надоевшая банальность...
Но важней всего тональность
окружающих вещей,

разговоров по ночам,
напеваемых мелодий...
Это, братцы, что-то вроде
сохранения начал...

Я не знаю, сколько ждать
нам с корабликом на пару
дня, когда наполнит парус
ветром божья благодать.

- "Посудите сами –
ночка холодна,
посидите с нами,
выпейте вина.
Посадите рядом
эту или ту,
посулите ладан,
кольца и фату".

Протокольным трепом -
не остановить.
По окольным тропам,
простоват на вид,
он уйдет бесстрастно,
словно бы ему
в королевстве странствий
легче одному.

Он уходит тропами,
прямо – ни одной,
будто кто торопит,
дышит за спиной,
как листок в тетради
отведя рукой,
беспокойства ради
собственный покой.

Мы его забудем,
в голове – сквозняк.
Песней перебудим
пуганых дворняг.
Это даже к лучшему,
просто хорошо:
Мы-то неразлучные,
Ну и пусть ушел!

Разгорятся шумные
страсти за столом,
разговоры умные,
звяканье стеклом.
И уже не важно нам,
что там впереди...
Здесь он лишь однажды
мимо проходил.

Я хотела тебе рассказать о нас,
ну, так вот, ты садись, послушай:
двое вместе, но скоро один предаст
и уедет туда, где лучше...

Он уедет, и выльется из души
и восторг, и шальная нежность.
Что же делать другому? Звони, пиши –
не вернуть ничего, конечно.

Да таких на планете хоть пруд пруди!
Ну, поплакал – пора проститься...
А любовь затаится в больной груди
и дрожит безголосой птицей.

Как расправиться с нею, такой родной,
пусть она лишь печали множит?
Не оставит ее пропадать одной,
без нее он и жить не сможет.

Он подкармливать будет ее с руки
Только правильными кормами,
ни одной между делом теперь строки
или рифмы не прикарманит.

Не уходит любовь, - это все вранье! –
если сам не захлопнешь ставни.
Ничего не потребует он с нее -
ни хозяин ей, ни наставник.

Держит небо в ладонях таких, как он,
за любовь. Упадут – солги ей.
Одиночество вовсе не их закон,
одиноки как раз другие,

те, что, маясь, слетаются на огни
и, летя, продолжают падать.
Все им кажется, будто для них одних
светит этой любви лампада...

Вот и все. Он конечно не пропадет,
повезет, так и жизнь наладит.
Все случится: и елка под Новый Год,
и прогулки по водной глади,

и любовь, - он любить-то теперь горазд! -
сын и дочь, пироги на блюде...
Только счастье, такое, как в первый раз,
не надейся, его не будет.

А вот счастье, такое, как в первый раз...
Представляешь, его не будет.

Ты любишь меня.

С утра мы пьем крепеий чай,-
Любимая не забывай,
И нет у нас слова "прощай",
Жди вечером,бывай!

Припев:
Ты любишь меня за то,
Что есть в твоей жизни кто-то,
Кто любит тебя просто,
За то,что ты есть у него.

А вечером при свечах,
Допьем мы вчерашний коньяк.
Огнем глаза наши горят,
И будет, всегда, только так.

Припев.

В окно заглянула Луна,
Погладила наши лица.
А я все шепчу слова,
Ни как не могу насладиться.

Припев.

Горела лампа вполнакала,
Зеленый чай на дне бокала
Давно остыл.
Туман устало
На землю лёг, собой укрыл,
Как одеяло
постель из трав

В себя вобрав
дыханье лета,
Ночь попросилась до рассвета
На огонёк. Спросить совета,
Помечтать. Слегка дымилась
Сигарета.
Ветер стих

На нас одних
луна смотрела,
И мне казалось сожалела,
Что не зайдёт. В углу присела
Тишина. Вода для кофе
Закипела.
Пах левкой

Над головой
звезда сияла,
За речкой сонно выпь кричала.
Цвёл жасмин. Листва шептала
У окна. И без конца и без
Начала
неторопливо жизнь текла

Я достиг совершенства
В объяснении причин,
Почему так не надо
И делать не стоит,
Только вот в постижении
Вершин и глубин,
Опасаюсь, что я
Недостаточно стоек

Недостаточно смел,
Недостаточно зол,
Недостаточно жизнью
Своей недоволен.
Не иду на рожон,
Уклоняюсь от стрел,
И душой за других
Недостаточно болен

Надо мною навис
Потолок из стекла,
Отражается в нем
Вместо неба трясина,
Ледяная стена
По душе пролегла,
Мне доступна всегда
Лишь себя половина

Половина души,
Половина ума,
Благородных порывов
Не снега лавина,
Я б второй половине
Полжизни отдал,
Если смог бы открыть
Дверь на ту половину

Там на той половине
Живет музыкант,
И художник с поэтом
Друг друга встречают,
И возможно поныне
Ждет какой-то талант,
Как им там без меня?
Мне их так не хватает

Не хватает стихов,
Не хватает картин,
Вдохновения нет
И душа не летает,
Ни найти нужных слов,
Ни увидеть причин,
Мне другого себя
Так порой не хватает

Я ехал в электричке теплым утром
Составом Петушки тире Москва,
И вспоминал, что этим же маршрутом
Известный раньше ездил персонаж

И как бы моим мыслям отвечая,
В вагон зашел интеллигентный бомж,
С лицом, опухшим вовсе не от чая,
Давно мечтавший где-то скушать борщ

Он обратился к гражданам вагона,
Толкнув для них прочувственную речь,
Живет мол, от перрона до перрона,
Что негде жить и часто негде лечь

Что хочет есть – но воровать боится,
Что нету сил – не сможет убежать,
Сомнений нет, что может он напиться
На деньги, что получится собрать

И с этими словами по вагону
Собрал рублей пятьсот на посошок,
Народ наш добрый и чужие стоны
Заставят расстегнуться кошелек

Но вот в конце вагона, у окошка
Мужик вскочил и начал вдруг орать –
Какое право ты, спитая рожа,
Имеешь сука, деньги собирать?

Я может тоже долго голодаю,
И у меня давно доходов нет,
И дети дома тихо ожидают,
Когда я заработаю обед

Бомж молча слушал не перебивая,
Потом вдруг вынул из карманов всё,
Что за сегодня люди надавали
И просто протянул – бери, твоё

Мужик офонарел – ты что, не надо!
А бомж сказал – они тебе нужней,
Мне эти деньги вовсе не награда,
И в тамбур вышел, и захлопнул дверь

Мужик за ним – постой, возьми обратно,
Вагон затих, прислушиваясь к ним,
Один кричал, что люди это вата,
Другой лишь отвечал, что добр мир

Бомж вышел, не забрав обратно денег,
Мужик тот долго в тамбуре курил,
Как видно бомж дал повод для сомнений,
А так ли плох на самом деле мир

Он вышел потрясенный, не иначе,
Сел отвернувшись, стал смотреть в окно
Я выходя увидел, что он плачет,
Так сильно видно за душу взяло