Заявки - архив интернет-конкурса

Прочь печали и унынья!
Атмосфера горяча:
В нашей клинике больные
Выбирают главврача.
Надо скинуть Рапопорта:
Он в коррупции погряз,
Тянет спирт, ворует морфий –
Откровенный дуропляс!

К недееспособным это
Демократия стучит –
Пусть решают пациенты,
От чего себя лечить!

Где границы на замках,
Плюрализм не вылечить:
Здесь у каждого своя
Мания величия!

Вот раздали бюллетени
Ставить крестик против слов
«Чингисхан», «Суворов», «Ленин»,
А ещё «Тимур Шаов».

«Чингисхан» рычит: «Суворов,
Победю тебя на спор!»
А «Ильич»: «Даёшь ‘Аврору’
В Дарданеллы и Босфор!»

Встал «Шаов» – блондин два метра:
«Буду главным хоть куда.
Ставим клизму против ветра –
Я ведь медик, господа,
И вдобавок бард небуйный!
На искусство средств не жаль –
Учреждаю, это плюнуть,
Междурдомный фестиваль!»

К недееспособным это
Демократия стучит –
Контингенту компетентно,
Чем, кого и как лечить!

Кандидатов смотрим дальше.
Ёлы-палы, что за чёрт –
В списке значится вчерашний
Этот самый Рапопорт!
Это ж просто неприлично!
Шизик крупно помельчал –
Объясните, в чём величье
Закосить под главврача?

Солнце село. Объявляют:
«Рапопорт всех обогнал».
Но сомнения терзают:
Пациент иль персонал?

К недееспособным это
Демократия стучит –
Контингенту компетентно,
Чем, кого и как лечить! Но:
Пациент не пациентен,
От чего себя лечить!

Гекуба – в древнегреческой поэме «Илиада» жена троянского царя Приама, мать Гектора, Париса, Кассандры и др., пережившая своих детей; согласно легенде, обращенная богами в собаку, бросилась в море. (Малая Советская Энциклопедия, 1935, т. 3.)
Исполняется на музыку, очень близкую к «Разлуке».

- - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Царица-троянка Гекуба
Царицею в Трое была,
Приаму-царю была люба
И двадцать детей родила.

Но злая Афина – вот стерва –
Троянцев ни за что кляня,
В подельницы вызвала Геру
И в Трою заслала коня.

В мочилове том дало дуба
До чёртова хрена людей,
И бедная наша Гекуба
Лишилась мужа’ и детей.

И вот Одиссей на триеру
Рабыню Гекубу ведёт,
А в небе, хихикая, Гера
Метаху стаканами пьёт.

И тут после третьей метахи
Донёсся с небес странный гул,
И стала Гекуба собакой,
А Одька её в море спнул.

Тем временем берегом низким
Бродил, полный тягостных дум,
Герасимос – выходец скифский,
По-гречески был ни бум-бум.

Вдруг видит – где море с Итакой
Сливается, чей-то барбос
(Иль скажем по-скифски, собака)
Сигналит отчаянно: SOS!

Герасимос псину спасает,
Ласкает её, и к тому
Гекубой её нарекает,
Что значит по-скифски Муму.

Но к ночи махнув три стакана
Метахи, такой видит сон:
Афина в обличии барыни
Ему указует перстом,

Что, мол, по легенде Гомера
Гекубе не следует жить,
А значит, тебе, дворник Гера,
Придётся Муму утопить!
(О том же писал и Тургенев –
Топить, и ещё раз топить!)

Последнюю сцену, считайте,
Домыслит последний дурак.

Подайте, подайте, подайте
На корм для бездомных собак!

Мой город прозрачный, открытый ветрам,
Где в небе пугаются чаек вороны
В рассветной нерани к осенним утрам
Над морем неласковым, серым, холодным.

Иду вдоль домов, вдоль непрожитых дней,
А ветер швыряется мокрой листвою.
От редких прохожих нечётких теней,
Разрозненных общей неясной судьбою,

Исходит печаль. Значит, видимо, люб
Твоим горожанам, настрой не нарушив,
Промышленный корпус с четвёркою труб,
Как будто огромный корабль среди суши.

Здесь север. Здесь многого лучше не ждать,
Здесь даже берёзы растут осторожно,
Здесь даже на смерть проще в очередь встать –
Россия, наверно, и в этом возможна.

Спасибо за мнимую неправоту,
Красивую правду, наивную веру,
Проросшую в юность из детства мечту
И горькую сладость морошки незрелой,

Спасибо за память, что где-то был дом
Обычный, панельный, фасадом к газону
С оградой – простым деревянным бруском,
Окрашенным краскою тёмно-зелёной.

Мой город прозрачный, открытый ветрам
Над морем неласковым, серым, холодным...

Каждое утро сосед Еврипид
дома напротив - на набережной
с банкой литровой и снастью налаженной
на парапете чугунном сидит.

Летом сидит и зимою сидит,
лед пробуровит и дальше глядит,
волны грызут краснозёрный гранит,
в лысине голое солнце горит.

- Что там ловить, многославный сосед,
вечною удочкой, пробочкой винною?
- Свет, отвечает, - рассеянный свет,
рыбицу мелкую донную глинную.

- Этих мальков, достомудрый сосед, -
тьма - в нашей мутной шибающей тали,
что их ловить третью тысячу лет?
- Чтоб не дремали, чтоб не дремали.

- Но почему, всевеликий сосед,
ты отпускаешь их банками полными
животрепещущих за парапет?
- Чтобы гуляли да помнили, помнили.

О Еврипид мой, Господний и. о.,
что же не помнит никто ничего?
Что же не помнит никто ничего,
о Еврипид мой, Господний и. о.?

Каждое утро сосед Еврипид
дома напротив - на набережной
с банкой литровой и снастью налаженной
на парапете чугунном сидит.

Летом сидит и зимою сидит,
лед пробуровит и дальше глядит,
волны грызут краснозёрный гранит,
в лысине голое солнце горит.

- Что там ловить, многославный сосед,
вечною удочкой, пробочкой винною?
- Свет, отвечает, - рассеянный свет,
рыбицу мелкую донную глинную.

- Этих мальков, достомудрый сосед, -
тьма - в нашей мутной шибающей тали,
что их ловить третью тысячу лет?
- Чтоб не дремали, чтоб не дремали.

- Но почему, всевеликий сосед,
ты отпускаешь их банками полными
животрепещущих за парапет?
- Чтобы гуляли да помнили, помнили.

О Еврипид мой, Господний и. о.,
что же не помнит никто ничего?
Что же не помнит никто ничего,
о Еврипид мой, Господний и. о.?

= = = = = = =

Если дороги нет, значит, она везде.
Значит, не повезут, раз в самолёт не сели.
Значит, идти самим - ножками по воде.
Это такой экстрим. Джунгли и Крайний Север.

Лондон (который Джек) даст нам с тобой совет:
двигаться не спеша, крепко держа друг друга.
Птицы летят на юг - в жёлтый вечерний свет.
Мы же с тобой пойдём прочь от тепла и юга -

с северной стороны есть на деревьях мох -
вот нам и компас. Мы - просто другие птицы.
Всё, что ты прежде знал, всё, что ты раньше мог,
нам на пути вдвоём больше не пригодится.

Будет другая жизнь - заново, набело -
ножками по воде, в слякоть, по бездорожью.
Мимо летят авто, пули, добро и зло.
Как же "дороги нет"? Вот она, мой хороший!

= = = = = = = = = =

Поэт Екатерина Бушмаринова в сети появляется под псевдонимом "Ника Невыразимова", но сборник "Положение вещей", откуда взяты слова, вышел под её собственным именем.

П р о л о г

Сочиняя "Одиссею",
Был Гомер весьма рассеян –
С пивом намешав метаху,
Перепутал всё *к монаху*.

Д е й с т в и е

Одиссей был древним греком,
Тем, что ехал через реку
Ради скифского рожна
И коровьего руна.
Морем морщилась планида,
Развивалось дело так:
Между Сциллой и Харибдой
Под водой таился рак.

Харибдида дело знала –
Чтобы скушать экипаж,
Корабли, как есть, глотала,
Засоряя хламом пляж.
Её греки опасались,
К шестилапой Сцилле жались,
Хоть упёрла та к концу
Каждой лапой по гребцу!

Так прошёл, хлебнув обиды,
Мимо Сциллы и Харибды
Древнегреческий Улисс,
А потом ещё на бис.
А потом, хлебнув метахи,
Посейдона восхвалил –
На корме, забыв про рака,
Руку в реку опустил.

Тут-то рак в него и впился
Хитозановой десницей,
И прославился герой
Для культуры мировой!
Чем закончить сказку эту?
По античному сюжету
Греки раку крутят ус,
Чтоб спасти Евросоюз.

Э п и л о г

Хороводами сиртаки
Пляшут греки, пляшут раки,
Пляшут, тапок не жалея,
Москали и иудеи,
Пляшут жители Европы,
Не стесняясь *громко топать*,
Потому что этот рак
Изначально был варяг.

Лежит у моря женщина и плачет,
лицо в позолотевший локоть прячет,
лицо в позолотевший локоть прячет,
на пляже вечереющем - одна.
Какое горе затопило душу
у моря, овевающего сушу,
у моря, овевающего сушу,
настоем терпким вечного вина?
Я подхожу, сажусь на камень рядом
и руку ей на волосы кладу.

Пошучиваю, как наставник в школе:
"Не плачьте, здесь и так избыток соли!"
Ее затылок льнет к моей руке,
Она садится. Грудь ее в песке.
"Как глупо!" - говорит она и гибко
встает, ее смущенная улыбка -
укор себе и благодарность мне.
Прощанье в посвежевшей тишине.
Она уходит в темноту, в былое,
ее шаги прозрачны и легки.

Прилив луну затискал в сизых складках,
мне остается путаться в догадках,
в которых очевидно лишь одно:
ее душа была всех душ печальней,
но море - было ей исповедальней,
и, значит, ей утешиться дано,
и, значит, ей утешиться дано.

И вновь -
Лежит у моря женщина и плачет,
лицо в позолотевший локоть прячет,
лицо в позолотевший локоть прячет,
на пляже вечереющем - одна.

- - - - - - - - - -

Для адаптации под песню некоторые строчки оригинального стихотворения (со сложной строфикой) сокращены, а некоторые повторяются два раза.

Живу, рифмую кое-как - полпуда лиха...
Не бог, не царь, не великан, не фунт изюма...
И всё же я живу сейчас! Пускай не в рифму.
Не достигая до плеча. Вне общей суммы.

Залит чернилами февраль. Залит по горло.
Но поэтический аврал ещё не начат...
Стоп-кран, как голос мой, легко зимою сорван.
Билет куда-то далеко - не надо сдачи...

Мой паровоз вперёд лети, поддай-ка пару.
Да, я законченный кретин, но крепче стали.
Белеет снег, белеет стих, белеет парус...
Еси на нашем небеси спасёт едва ли...

На выход, утки - мне туда, где больше смысла.
Навылет сердце - ерунда, под нож хирурга.
Любая устрица визжит, вдогонку свищет.
В стране на каждом этаже играют Мурку.

Приехал. Родина. Ура! Какое счастье!
Целую краешек двора - родимый, здравствуй.
Конечно, солнце и река не в нашей власти...
Я знал, что с рифмами никак в родимом царстве.

http://www.stihi.ru/2009/02/05/1954

По безлюдью, по бездомью,
Где июльский зной дрожал,
Заплутавшая душа
Шла по жизни, чуть дыша.

Стоптана, изношена,
Пеплом припорошена,
Ковыляла по судьбе
Тропкою нехоженой.

Ты скажи-ка, отчего,
По какому случаю
Всё, что слаженно текло,
Под откос запущено?

Коль сама не разберёшь
Долю безотрадную,
Расскажи-ка мне всю ложь
Вперемежку с правдою.

Правде - рубль, неправде - грош,
За добро - сторицею,
Зло посеешь - зло пожнёшь,
Хватит расплатиться ли

За рассветы, за грозу,
Трели соловьиные,
За упавшую слезу
С личика любимого?

...Неоплатный вышел счет
За дела, что справила.
Что скопила наперёд -
На паперти оставила.

(очень жестокий романс от очень женского лица)

Ты рядом сел – спокойство сдуло,
Творится жуткое за мной:
Твоя рука на спинке стула
Мне представляется змеёй.

И сантиметр за сантиметром
Туда-сюда она скользит,
Без сантиментов целит в жертву –
Ну разве только не шипит.

А я спиною к этой спинке
То прислонюсь, то отклонюсь,
И головы руки змеиной
Как бы нечаянно коснусь.

Предназначенье наше девье –
Во всём возвышенными быть,
А у змеи одно потребье –
Невинность кольцами обвить!

Не трусь, рука, смелее ползай
И облегай тесней меня,
И ты поймёшь, хоть будет поздно,
Кто настоящая змея!

«Я президент, мне дорог мой народ.
Девиз мой прост: достаток, честь и право.
Парламент мне надёжно смотрит в рот,
И светят звёзды над моей державой.
А нашим стратегическим врагам
Мы зададим хорошенького жару –
Тогда все флаги строем будут к нам».
- - - - - - И тут вошли в палату санитары.

«А я учёный – просветлённый ум,
В прогрессе я участвую участьем,
Изобретать мобиле перпетуум
Мне выпало неслыханное счастье.
Я в микроскоп такое наблюдал,
Чего не снилось даже Дуремару,
Я в хромосоме вижу интеграл!»
- - - - - - И тут вошли в палату санитары.

«А я певец, певец родной страны,
Учёного пою и президента,
Пою леса, моря и серп луны
И молот кузнеца одномоментно.
Смотрю на звёзды, выражаю мысль
И обнимаю свой изгиб гитары,
Пою на браво, и налево, и на бис!»
- - - - - - И тут вошли в палатку барды – нет, не барды.
- - - - - - И тут вошли в парламент комиссары – ой, нет!
- - - - - - И тут вошли в болото дуремары – ой-ё-ёй!
- - - - - - И тут вошли в палату санитары.

Летели гуси за Усть-Омчуг
на индигирские луга,
и всё отчётливей и звонче
дышала сонная тайга.

И захотелось стать крылатым,
Лететь сквозь солнце и дожди,
И билось сердце под бушлатом,
Где черный номер на груди.

А гуси плыли синим миром,
Скрываясь в небе за горой.
И улыбались конвоиры,
Дымя зеленою махрой.

Качалась на воде коряга,
Светило солнце с высоты.
У белых гор Бутугычага
Цвели полярные цветы...

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Концепция исполнения под одну балалайку.
Это аранжировочно-композиторская работа, в которой оригинальная музыка немного изменена, главным образом, размер сделан двухдольным. Прошу любителей чистоты жанра поверить, что исполнитель умеет петь эту песню под гитару в до миноре по Дулову.

К сведению, у Жигулина в стихотворении была еще одна предпоследняя строфа, которую Дулов из песни исключил:

И словно ожил камень дикий,
И всем заметно стало вдруг,
Как с мерзлой кисточкой брусники
На камне замер бурундук.

Кроме того, Дулов пел "отчётливей и звонче", а у Жигулина было "отчётливей и громче".

Возле станции Любань
Ночью плавают туманы,
И в предутреннюю рань
Очень буйная роса.
И далёкая гармонь
Сквозь большие расстоянья,
Сквозь прохладу, дрёмь и сонь
Всё выводит голоса.

Мимо станции Любань
Поезда проходят тихо.
Отдают немую дань
Этой общей тишине.
Паровоз едва дыша,
Словно старая слониха,
Проползает не спеша
Вдоль заборов и плетней.

Я во сне, как наяву,
Вижу этот мир покоя,
Где вплетается в траву
Облаков густая рвань.
Я проснулся – за окном
Шумный узел Бологое.
Я проспал давным-давно
Мою тихую Любань.

Небольшой этюд - подражание стилю А. Мирзаяна

Любому веку нужен свой язык -
Так говорил один поэт-старик.
Он так любил мистические бури,
таинственное золото в лазури,
поэт и полубог, не то что мы,
изгнанник символического рая,
он различал с веранды, умирая,
ржавеющие крымские холмы.

Любому веку нужен свой пиит.
Гони мерзавца в дверь - вернется через
окошко. И провидческую ересь
в неистовой печали забубнит,
на скрипочке оплачет времена
античные, чтоб публика не знала
его в лицо, - и молча рухнет на
перроне неизвестного вокзала.

Еще одна: курила и врала,
и шапочки вязала на продажу,
морская дочь, изменница, вдова,
всю пряжу извела, чернее сажи
была лицом. Любившая, как сто
сестер и жен, веревкою бесплатной
обвязывает горло - и никто
о ней не вспоминает, вероятно.

Любому веку... Но при чем тут век!
Он не длиннее жизни, а короче.
Любому дню потребен нежный снег,
когда январь. Луна в начале ночи,
когда июнь. Антоновка в руке
когда сентябрь. И оттепель, и сырость
в начале марта, чтоб под утро снилась
строка на неизвестном языке.

муз. 2006

(в тексте три небольших изменения против оригинала Б. Кенжеева)

По следам оперы Г.Доницетти "Лючия ди Ламмермур", либретто по роману Вальтера Скотта "Ламмермурская невеста"

В шотландском поместии ди Ламмермур
Жила молодая Лючия,
Ходил перед ней женихом сэр Артур -
Богатый и важный мужчина.
И был у Лючии бессовестный брат
По имени Эштон Энрико,
Он выдать сеструху Артуру был рад
Во имя локальной политики.

Однажды гуляла Лючия в саду,
Вдруг бык, злющий, ровно гиена!
Ба-бах! - то Эдгардо стрелял Равенсвуд.
А дальше - любовная сцена.
Эдгар Ламмермурам был злейшим врагом:
Они честь его истоптали,
Убили родителей подлым путём,
Имущество конфисковали.

Артуро метался в своём марьяже,
Лючия твердит: я не стану, -
А братец наврал: твой Эдгардо уже
Завёл себе новую даму!
Вот брачный контракт заключён с подлецом,
И тут возникает Эдгардо,
Он топит в фонтане Лючии кольцо
И машет мечом, как петардой.

Закрылася дверью опо'чивальня',
У братца довольная рожа.
Священника выход: в руках простыня,
А крови на ней - матерь божья!
Но это не "это", а символ грозы.
Эксперты потом заключили:
Лишь только схватился жених за трусы,
Убит был ножом и Лючией.

А после Лючия рехнулась с ума
И по'мерла (ясное дело),
Но прежде чем рухнуть, в пространство она
Предсмертную арию спела.
Тут гадкий Энрико убить порешил
Эдгардо, сколь нечего делать,
Да поздно: себя тот и сам обратил
В само'убивше'еся тело.

---трагический симфонический проигрыш---

Корысть и гордыня враждебны любви -
Запомните накрепко, дети:
Всё это до нас сквозь века донесли
"Скотина" Вальте'р с Доницетти.

Вещичка явно не конкурсная, типа этюда - как раз для свободного микрофона

МАЗУРКА

(стихи - Дмитрий Артис, пару нецензурных слов всё же заменил)

Ничего необычного, просто живу, как умею.
Говорят, что любим я и всеми святыми храним.
Никаких аномалий, поклонов зелёному змею,
бесконечных истерик и прочей вселенской фигни.

Аккуратное счастье моё совершает прогулки,
озирая холмы, так сказать, с высоты моих плеч,
как положено, утром и вечером, в темпе мазурки.
(Этот опытный танец любого способен увлечь).

Три восьмых на создание имиджа умного тела
и хождение по кабинетам таким колесом,
пять шестнадцатых женщине отдано, ибо – хотела,
целый час – гигиене, а всё остальное – на сон.

Если сердце сжимается до состояния бога
от желания мир изменить, обновить его речь,
я дышу глубоко, и меня отпускает немного.
(Этот опытный танец любого способен отвлечь).

Ничего необычного, шаг мой и лёгок, и мягок,
гладко выбрит фонарь на углу и подстрижен изгиб
абсолютной дороги, но каждое слово двояко
понимаю и смысла (и сраму) не имут мозги.

Написав в октябре 2009 г музыку на стихотворение Ивана Волкова "Волшебная женщина"
(см. эту песню в мартовском разделе авторов музыки), неожиданно сочинил на эту мелодию
и собственные стихи. В дальнейшем оказалось, что ни для того, ни для другого стихотворения
альтернативной музыки придумать не выходит.
Предлагаю одновременно две песни на одну музыку в параллельных номинациях.

Сидит музыкант и читает стихи,
Задумчиво в книге страницы листает,
Он вслед за поэтом слова повторяет,
От первой до самой последней строки.
Зачем же ему не своё ремесло,
Зачем же ему эти таинства слова:
В гармонию буквы войти не готовы -
В них горечь, страданье, несчастье и зло.

Какие поэт может роли играть,
Каких мог достигнуть нездешних открытий,
Как жил, как любил, и как ангелов видел,
Какими словами сумел передать?
Кому он писал - неужели себе? -
Так щедро не могут даваться таланты.
Наверно, себе - и тому музыканту,
На чьей обречён отразиться судьбе.

О музыка слова, словесный мотив,
В них боль ощущений, двойная работа -
Качаются-кружат незримые ноты,
Готовые кануть в небесный архив.
Лови, не теряй то, что истина дарит -
Строка за строкою, ещё и ещё.
Звучит инструмент, музыкант сочиняет,
И ангел стоит у него за плечом.

Мы шли вдоль портовых причалов,
Я на воду долго глядел.
Там стаи стремительных чаек
Пытали рыбацкий удел.

Был день серебристый, осенний,
И был этот день золотой
Печали весёлых растений,
И воздух - недвижный, живой.

Шли мимо - и берег, и осень,
И тленная клёнов краса.
И зелень внезапная сосен,
И трав утолённых роса.

Мы шли в исчезающий жаркий
И яркий дороги наряд.
И мысли, как светлые чайки,
Над тленьем без цели парят.

По дебаркадеру окурок катится
И зной полуденный, и ветерок.
Ты канарейкою в лимонном платьице
Сидишь, любуешься на катерок

На белом катере от дебаркадера
Оно, пожалуй бы, куда с добром,
Да-да, сударыня, но надо к матери
В усадьбу летнюю через паром.

У дебаркадера на дутой камере
Шпана купается - наперекрик
Ты погостишь денек, тепло еще пока
И в город каменный - на материк.

Постой, порадуйся, и с дебаркадера
Окликни солнышко, пока-пока,
Пускай в луче его перекликаются
Ладони, локоны и облака.

По дебаркадеру окурок катится
И зной полуденный, и ветерок
Ты канарейкою в лимонном платьице
Сидишь, любуешься на катерок

(стихи в небольшом сокращении)

На Стиксе ледоход. В низовьях снег лежит.
Мы здесь давно живём, не видя новых лиц.
Вчера была метель. Сегодня день дрожит
Полярной толчеёй неугомонных птиц.

В верховиях война. Далёкая напасть.
Узнали мы о ней на прошлый ледоход.
Высокая вода – единственная связь,
Когда река в себе свидетельства несёт.

Когда полярный день касается земли,
Открытый воздух слеп – всё тундра да вода.
Тот берег где-то есть, но не видать в дали,
Мы живы оттого, что нам не плыть туда.

А где далёкий юг, противники стоят
По разным берегам, и все обречены –
Какой ни принимай военный вариант,
Границу по воде пересекать должны.

Пока не начались восточные ветра,
Плавучий хлам река несёт на правый фланг.
На Стиксе ледоход – особая пора
Не помнящим про гимн, не узнающим флаг.

НЕОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ,
КОТОРАЯ СЛУЧИЛАСЬ С МАТЕМАТИКОМ,
КОТОРОГО ПО ОШИБКЕ РАСПРЕДЕЛИЛИ В ОРГАНИЧЕСКУЮ ХИМИЮ

(подражание А. Галичу)

1989

Скоро год, как я вовсю напрягаю
Свой спинной мозг с головной его частью,
По приказу шефа я принимаю
В государственной проблеме участье,
Он уже наобещал в министерстве,
Что такой мы препарат зафуфырим,
Что излечим всех от всяких болезней,
Чем буржуям нос утрем во всем мире.

По профессии-то я математик,
Только к химикам попал по путевке –
Ах, судьба моя, как розовый фантик,
Обернулась ко мне новой издевкой.
Мой начальник был в райкоме шестеркой,
Да не так вильнул хвостом первым лицам
И, сибирской покомандовав стройкой,
Он в конце концов к науке прибился.

Пропадают мои лучшие годы,
Мне б диффуры, интегралы да синус,
Я же вынужден для блага народа
Совершать какой-то дьявольский синтез.
Я темнее, чем старуха-знахарка,
Мой начальник в этом рубит не больше,
А уже твердит о скорых поставках
Нашей дряни в зарубежную Польшу.

Проработавши без отпуска лето,
Получаю я подобие мази,
Но с таким ужасным запахом-цветом,
Что один ему б удел – в унитазе.
Все здороваться со мной перестали
(Стукачи у нас шустры на доносы),
Наконец, записку мне передали:
Шеф тебя к себе пожаловать просит.

Открываю в страхе дверь кабинета,
Вижу – галстук предо мной вертикален,
Сверху морда ярко-красного цвета.
Тут он взвился, как осою ужален,
На меня орал он, что было мочи,
Называл меня последним ублюдком,
А потом сказал: прости меня, впрочем,
Я, мол, пятый день страдаю желудком.

И уже спокойным тоном вещает:
Хошь, не хошь, а надо в срок отчитаться
(Сам же молча «Огонек» раскрывает
И уж начал на кроссворд напрягаться).
На отчет неделя, - слышу, - и баста!
Тут я вымолвил: а вдруг наше зелье
Будет ядом, а совсем не лекарством? –
Шеф молчит и только косит на двери.

Всю неделю мне мерещатся трупы
И подобные тем трупам кошмары,
Когда я свои каракули тупо
Выводил ночной порою в угаре.
Подхожу в который раз к кабинету
И сжимаю роковые страницы,
А начальник извлекает газету
И уперся взглядом в передовицу.

Он берет мои листки и, кивая,
Изреченья нашей первой персоны
Из газеты в мой отчет загоняет,
И тихонько потирает ладони,
Вот последнее вписал изреченье,
Вытер пот, на шее галстук поправил,
И в конце концов с надрывным сопеньем
Вдруг из Маркса три цитатки добавил.

Наверху пришлись как раз изреченья,
И оттуда дождь посыпался премий,
А потом и я пошел к повышенью
И уже своих шестерок имею.
Препарат наш, как врачи ни пытались,
Не лечил ни от какого недуга.
И таким путем всегда развивалась
В мире самая из самых наука!

Пародия на поэтический приём добавления приставки "не" к словам,
обычно с такой приставкой не используемым.

Незакат - а всё никак не засну,
Смотрит пристально в недверь нелуна,
На неголову штаны натяну -
Пусть в себя приходит после несна.

На неужин в несанузел зайду,
Неводою вскипячу неогонь,
В нетарелку я нечаю налью
И невилкой размешаю несоль.

В недеревне развелось незверей,
Нетелеги в небутылках стоят,
Непарням бы выйти замуж скорей,
Но недевки не того не хотят.

В магазин являюсь непродавцом,
Нетоваром за неденьги плачу,
Продавец с лицом почти нелицом
За калач возьмёт по некалачу.

Вот и дело к неработе идёт,
Непотеху перебью, развлекусь:
Воспарит пускай нетело моё -
Нелюбовью с неженою займусь.

А она мне скажет: ты непоэт,
Сочиняешь ненормальный нестих,
Лексикон - симптоматический бред,
А на морду глянешь - вроде непсих.

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ЗАГАДКИ

концерт для массовика-затейника и детского хора

детский хор представляют: Богомолова Юлия и Брусницына Галина

Здравствуйте, дети! Вам скучно, несладко?
Давайте я вам загадаю загадки.
А в этих загадках подводные рифы –
Конкретного типа коварные рифмы!
Но если подумать хоть самую малость,
То правильный ветер наполнит вам парус!

Уселась на каменной глыбе
Большая пернатая…
РЫБА!
Ой, ой, со смеху удавиться –
Рыба - в чешуе, а в перьях - птица.

Тяжёлым навьючены грузом,
Плывут по пустыне…
МЕДУЗЫ!
Медузы в пустыне? Конечно, не худо.
Но если подумать, то это верблюды.

Чтоб резво носиться по трапу,
Надеть надо на ноги…
ШЛЯПУ!
Нет, в шляпе расшибёте попу.
На ноги обычно надевают обувь.

Обильно и сытно покушав,
Почистить желательно…
УШИ!
Ой, ой, можно рухнуть с дуба!
Кусачие уши! А может быть, зубы?

Погрызла в подвале картошку
Хвостатая серая…
КОШКА!
Откуда взялась травоядная киса?
Картошку грызёт либо мышь, либо крыса.

Лежит посредине газона
И лает на кошек...
ВОРОНА!
Лаять мог бы попугай. Однако
В наших краях это будет собака.

Ну что загрустили, друзья и подружки?
Вас ждут впереди постоянно ловушки.
Не дремлет мошенник, лелеет обман
Торговец, банкир, депутат, хулиган.
Не верьте любому, кто машет морковкой,
И сыр задарма для мышей в мышеловке.

Куплеты петь заманчиво
Про старый пистолет.
Пардон, пора заканчивать
Вступительный куплет.

Стреляться думал в цвете лет
Лирический герой,
Чем завершается куплет
Под номером «второй».

Патрон не лезет в магазин,
Заклинило затвор –
Таким путём изобразим
И третий, и четвёр-
тый куплеты: ла-ла, ла-ла-ла…

И тут является она
С вуалью на губах:

«В куплете пятом Вам не надо
Совершать ба-бах:
Куплета до девятого
Я Вам принадлежу –
В десятом же к проклятому
Я мужу ухожу,
К проклятому-треклятому
Рогатому мужу'!

И надо Вам сказать б ещё:
Иное в жизни есть –
Увидимся на кладбище
В куплете триста шесть!»

Пусть аморальна здесь мораль,
Испорчен пистолет –
Но персонажа как-то жаль.

Куплетов больше нет.