Заявки - архив интернет-конкурса

* * *

Бежали облака сцепясь краями,
Стоял январь и холодел наш глобус,
Поигрывая красными огнями
От остановки отошел автобус.
Он покатил неспешно к повороту
По оспинам дороги и морщинам
Не замечая, как крича чего-то
По целине бежал над ним мужчина,
Не вовремя он вздумал состязаться
С могучей техникой, счастливчики глядели
Как злые красноносые метели
Цеплялись за полы его шинели.
И три часа ему и мирозданью
Высоцкий вьюги, тополь одноногий
Тихонько пел о рыцарях дороги
Что ездят согласно расписанью…

Ну а шофёр крутил свою баранку
Смотрел на снег, что бьёт в стекло и тает,
И сонно думал: «Стой на остановке его автобус
Хоть сто лет, найдётся
Хотя б один, кто точно, опоздает».

***

В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно...
Вот утро ткёт паук - смотри, не оборви...
А слышишь, как звучит медлительно и нежно
в мелодии листвы мелодия любви?

По утренней траве как путь наш тих и долог!
Идти бы так всю жизнь - куда, не знаю сам.
Давно пора начать поклажу книжных полок -
и в этом ты права - раздаривать друзьям.

Нет в книгах ничего о вечности, о сини,
как жук попал на лист и весь в луче горит,
как совести в ответ вибрируют осины,
что белка в нашу честь с орешником творит.

А где была любовь, когда деревья пахли
и сразу за шоссе кончались времена?
Она была везде, кругом и вся до капли
в богослуженье рос и трав растворена.

Какое счастье знать, что мне дано во имя
твоё в лесу твоём лишь верить и молчать!
Чем истинней любовь, тем непреодолимей
на любящих устах безмолвия печать.

1990

Вирусы

Тут как-то двое встретились
И первый доложил:
- Вчера бабёнку стройную
В постель я уложил.
Ах, как она стонала, захватывало дух-
- А мне, - второй посетовал, -
Везуха на старух –
И разбежались в стороны,
В делах, аж гай шумит, -
Один был вирус гриппа,
Другой был – гепатит.

Ах, женщины и девы,
Кто юн и те, кто сед,
Джульетты, Параскевы,
Храни вас Бог от бед.
Пусть беды посылают
Мужчинам за грехи,
А вам за грех пусть дарят
Французские духи,
Духи, цветы, стихи,
Простите…
Ап-ч-хи!

* * *
Всего-то нам недостаёт,
И всё-то мы перебираем,
И ищем-то чего, не знаем,
И мним, всё видеть наперёд.

Нам радость прежняя горька
И день, как стёртая монета,
Мы тихо сетуем, что света
Не достаёт у ночника.

Побег замыслив, ждём вестей,
Свободу обретя, страдаем
И вновь на место водворяем
Себя ударами плетей.

И каждый пишет свою быль,
Тот кистью, тот пером морщинки,
Лежит на письменной машинке
Не потревоженная пыль.

Готовы к ветру паруса,
Вдохнуть бы вихри в автострады,
Но тех домов, где жить бы надо
Позатерялись адреса.

Всего-то нам недостаёт,
И всё-то мы перебираем,
И ищем-то чего, не знаем,
И мним, всё видеть наперёд.

Встреча

А мир лучился, мир сиял,
Плескался свет в ладонях дня,
Июнь пригоршнями бросал
Его на лица и дома,
И пахло скошенной травой,
И тополь, наклоняясь слегка,
Качал зелёной головой
Вдаль провожая облака…

- Привет!
- Привет!
-Ну как дела?
Ты всё бежишь, ты всё спешишь? –
И с губ её летят слова,
Как воробьи с намокших крыш.
А в моём сердце, этот тон,
Как камень, брошенный в горах
Летит лавиной в сотни тонн
Прожитое сметая в прах!...

А мир лучился, мир сиял,
В ладонях дня плескался свет,
Июнь пригоршнями бросал
Его, как россыпи монет,
И пахло скошенной травой,
И тополь, наклоняясь слегка,
Качал зелёной головой
Вдаль провожая облака…

У моей лютни звук иной,
Но в партитуре прошлых лет
Я слышу, как поёт гобой
И вторит в такт ему, кларнет…
Их души жарко обнялись –
Чуть дрогнула в руке рука…
Когда ж ты промелькнула, жизнь?
- Ну, я пошла?
- Пока.
- Пока…

А мир лучился, мир сиял,
В ладонях дня плескался свет,
Июнь пригоршнями бросал
Его, как россыпи монет,
И ослепляло синевой,
А тополь, наклоняясь слегка,
Качал зелёной головой
Вдаль провожая облака…
Вдаль провожая облака…

Диалог на кухне или мир увлечений

- Я с своей повстречалась подругой,
Помнишь Витку, из Сашкиной группы?
Они ехали с дачи с супругой,
Ей на тридцать,
Но выглядит супер,
Они в гости меня затащили –
Не квартира, а чисто музей,
И пока меня чаем поили
Всё смотрела на их колизей…
Да, умеют, ох, умеют, эх, умеют люди жить,
Толь торгуют, толь воруют
Не расскажут ведь ни в жисть!
Как же, Колька нам прожить?
…Буль-буль…
У неё муж – редактор газеты,
Дочь Мария на скрипке играет,
У неё пятьсот рэ в лазарете,
Да он тысячу сто получает,
Подарил ей цепочку крутую…
И ушла я в дождя окоём –
У нас тыща семьсот, вкруговую,
Да на триста бутылок сдаём!
Почему же у той, Ниферти,
Всё – у нас, хоть шаром покати?!

Да, умеют, ох, умеют, эх, умеют люди жить,
У тех папа, у тех лапа,
Как же, Колька нам-то жить?
- Знаешь, Светка, покажем всем шиш,
По пять капель, да двинем в Париж!
…Буль-буль…
. . . .
На Майями дожди и штормит,
Светка спишь? А я двинул в Мадрид! -
…Буль-буль, буль-буль, буль-буль…

Донской вальс

Бьётся в борт озорная волна,
К невысоким пригоркам льнёт небо –
Ах, донская моя сторона
Ковылей, золотого вина,
Вольной крови и теплого хлеба.
На изрытых, крутых берегах,
Веет духом гречишного поля
И пьянящая, сладкая воля
Опочила в орлиных крылах.
Виноградные лозы твои,
Как земные, кручёные вены
Наливаются соком измены,
Шалой радости, лёгкой любви.
А под вечер придут в карагод
Те, кто помнит пожары на Пресне,
В фронтовых галифе – старики,
В городских пиджаках казаки –
Вьются старые, долгие песни:
О земле, где почили полки –
Не взошедший посев белой веры,
И зелёные слёзы Венеры
На щеке у великой реки…
Голубых камышей звукоряд,
Шелестит, как страницами книжки:
Вот сейчас выйдет Мелихов Гришка,
Вспыхнет Лушки приманчивый взгляд…

Бьётся в борт озорная волна,
К невысоким пригоркам льнёт небо –
Ах, донская моя сторона
Ковылей, золотого вина,
Вольной крови и теплого хлеба.

Дорогие друзья и подруги,
и коллеги мои, менестрели,
Отшумели февральские вьюги,
мы опять на сезон постарели.

Молодильные яблочки, где вы,
и волшебные залы Аменти?
Где ты, фрукт соблазнительный, Евы,
Что сильнее проклятий и смерти!

Говорят, чем старей, тем мудрее,
Ну какие из нас филос`офы
Просто память, ночами шалея,
Нам диктует то строчки, то строфы.

Рос под звон я курантов кремлёвских,
Помню слёзы, когда умер Сталин,
Видел, как из апрелей хрущёвских
Золотые сады вырастали.

Словно стену фугасом пробило,
Словно ветром омыло державу,
Время новых умов наступило
Солженицын, Шукшин, Окуджава

Бил наотмашь Высоцкий Володя
По щекам государственных мумий,
И гремя, хохоча, колобродя
Клокотал всенародный Везувий.

Подхватили запев менестрели
Свято веря – Держава проснётся,
Раскачавшись – поднимут качели
Её ввысь голубую, до солнца.

Раскачали, не чуя в экстазе
Своих сил – то мгновение длилось –
Государство качнулось, как ваза –
И на сотню осколков разбилось.

И не сплавить её и не склеить,
Материк превратился в анклавы,
Остаётся молиться и верить,
В собирателей русской державы.

Как прекрасна весна на Донбассе,
Но сегодня цветы, как нарывы,
В жизнь муз`ыкой вошли, в одночасье,
Орудийные залпы и взрывы …

Это кобзы панов радикалов –
Укров – вырывших Черное море,
Это песни еврошакалов,
В русофобском, нацистском задоре.

Заря в окнах пожар погасила,
За балконом гремит канонада,
В моём сердце мир, Бог и Россия
И другого мне, братцы, не надо!

В моём сердце мир, Бог и Россия,
И другого мне, братцы, не надо!

Капитаны

Я помню себя мальчишкой,
Вихрастым и босоногим
Носился в заплатанной майке
С друзьями по пыльным дорогам.
В ручьях заменяли корветы нам спички,
Мы громко смеялись,
Пираты и капитаны
Мы в струях дождя купались…

Всё проходит. Тает лето.
Лето, осень, осень, лето –
Год за годом, молча, входит
В босоногих капитанов
Лёгких спичечных корветов.

И приходит время гонки:
Кто умнее, кто сильнее,
Кто счастливей, кто наглее,
Кто талантливее, злее,
Кто умеет бить и гнуться,
Чей гребок прилажен к вере,
Финиш – если жилы рвутся –
Нет корветов – есть галеры…

День, серебряные искры
бьются в окна электрички,
Новые бегут мальчишки
По ручьям, сопровождая спички
Брошенные в пасть потока…

Ночь

День уходящий отпел на черёмухе дрозд,
И, на работу придя по небесным часам –
Ангелы ночи гвоздями серебряных звёзд
День свой, лиловый, начнут прибивать к небесам.
Ночь! Спорят с светом ночи, фонари.
Ночь! И моя седина не видна.
Ночь! Потаённую дверь, отвори,
Где каждого встречного в губы целует весна…
Где ветер – великий кочевник, космат и упруг,
А волосы девушек пахнут, как море и сад,
Где я, словно ласточка в небе черчу полукруг –
Навеки свободный от власти бетонных громад…

День сероглазый в окошко моё постучал.
Словно пришедшая поздно влюблённая дочь,
- Ветер. Сказала жена, наливая мне чай,
Чашка полна, в ней искрится и плавится ночь…
Ночь – дремлет в норке крота на лугу,
Ночь – в каждой тени таится, как тать,
Ночь – я к тебе по закату бегу,
Чтоб вновь потаённую дверь отыскать в благодать….
Где ветер – великий кочевник, космат и упруг,
А волосы девушек пахнут, как море и сад,
Где я, черной ласточкой в небе черчу полукруг –
Навеки свободный от власти бетонных громад…
И чёрные бездны галактик, как луч и как взгляд
Пронзаю навылет, как толщи времён, Архимед,
И чувствую, как сквозь меня, непорочно зачат,
Струится волна за волной перламутровый свет…

День уходящий отпел на черёмухе дрозд,
И, на работу придя, по небесным часам –
День свой, лиловый, гвоздями серебряных звёзд,
Ангелы ночи начнут прибивать к небесам.
Ночь!
Ночь.
Ночь,
Ночь…

Маленький мальчик рисует на асфальте
Свой маленький домик, свои терема,
Цветные мелки в неуверенных пальчиках
Старательно строят цветные дома.
Что видит – то чертит, рисует, что знает,
О, зодчие, вот он ваш голый король…
А город быстрее его вырастает,
Играя в спектакле заглавную роль.

Ах, роли, нам всем уготованы роли,
Роль умника – быстро освоит дурак,
Враги в твоём доме съедают пуд соли,
Друзья примеряют шутовский колпак.
Замечены в роли немых манекены,
Толпа изгибается, как акробат,
И лица серы, как от кровопотери
И некому взглядом ответить на взгляд.

Актёры играют заветные роли –
Ромео добыл для Джульетты ковёр,
Наш умница Гамлет пошел в каскадёры –
Асфальтовый город – ты их режиссер.
Ты мастер бездушных теле-декораций
Экранных смертей и счастливых концов…
И смотрит из пыльного шкафа Гораций
На белые лица живых мертвецов.

А мне, пробираясь в толпе одиночеств,
Сокрытых талантов, невольных убийц,
Так хочется, чтобы он вышел из ночи
Мой маленький мальчик, мой сказочный принц.
И белым мелком в многотомник асфальта
Он правду святую вписал от руки,
И ветер весенний рванётся из пальцев
И в сердце пустыни забьют родники.
А правда польётся по нервам проспектов,
Наполнит ладони больших площадей,
И тысячи тысяч отгрохают церковь
Любимым, любящих, любимых людей.

Песня о рыбаке

Жил на свете рыбак и была у него
Только лодка и пара вёсел.
Был он беден и чист, как слеза, как роса,
Как подбитая холодом осень.
Обходила его стороною беда
Громыхая раскатами где-то
И надёжно скрывала от взглядов гряда
Его лодку и мокрые сети.

Был спокоен рыбак, словно взор мудреца,
Напевая, ловил свою рыбу.
Но однажды на кромке сырого песка
Он увидел во время отлива
Чей-то маленький след, но морская волна
Смыла абрис босой незнакомки –
Будто солнечный луч обронил сатана
На песок из походной котомки.

А в расщелине скал замерцала свеча
Осветив перекрестие рамы,
И заныла чего-то душа рыбака
Неприкаянно и устало,
А свеча всё горела, манила свеча
Изгибая дугою пространство
И скатилась, как шарик душа рыбака
По дуге, чтобы не возвращаться.

Кто же в капле дождя разглядит океан,
В пыльном ветре набег Тамерлана,
Даже тот, кто имеет пророческий дар -
Что увидит, глядя из тумана,
Разве думал рыбак, проходя по песку
Что за тайной чертою порога
Его ждёт, обряженная в мини-мечту
И сума, и тюрьма, и дорога.

Провинция

Не вам, высокомерные столицы
Приют высоким давшие умам,
Не вам спешу сегодня поклониться, -
Станицам, да раённым городкам,
Где не укрыты улицы асфальтом,
Где дети летом бегают в пыли,
И дачникам, столичным эмигрантам,
Покойно от дыхания земли.

Вне суеты вуаль цветущих вишен,
Дожди и звёзды бродят по дворам,
И потому, наверное, здесь слышен
Деревьев разговор по вечерам,
Идут на крик погонщика гортанный
Стада с неторопливостью веков,
И с надкрылечных кружев деревянных
Глядят глаза ушедших стариков.

Провинции – свирепые матроны
И ропот иноверцев и славян,
Провинция – как задрожали троны,
Когда гулял весёлый Емельян,
А дерзкий старец из степной Калуги
Версту переменивший на парсек
Повёл свои «разбойничии струги»
В бездонный космос, ХХI век.

О, богатырь, что взрос под скифским небом,
Провинция, и в род и в недород,
Ты золотым, литым, тяжелым хлебом
Кормила встарь и кормишь, наш народ,
А время, невесомей паутинки,
Хоть и сметает царство, но боюсь
Бессильно пред российскою глубинкой
Которой имя есть – Святая Русь –
Безмерная, подёрнутая синью
Надежда, в грозный час Судного дня!
Ковчег для человечества, Россию,
Баюкает усталая Земля.
Медвежью шкуру на плечи, Россию,
Накинула озябшая Земля.

Романс о бумаге

Мой белый лист линованной бумаги.
Моё перо тебя не очернит,
Пусть оно рвётся, пусть оно спешит, -
Не сдерживай стремительной отваги.
Люблю тебя, мой девственный простор,
Вместивший в черный иероглиф знака
Слова Платона, Данте и Бальзака,
Песнь песней и эпистолярный вздор.
Укутанная в белые меха,
Ты кажешься уснувшею вершиной,
Чтобы взорваться, прогреметь лавиной
Опального и гордого стиха.
Ты зеркало моё, моё крыло…
И в сладкой муке оплодотворенья
Сливаются в сомнении и прозрении
Бумага и истёртое перо.

* * *
У Бога нет рабов, а есть лишь сыновья,
Помощники, творцы в узде Отцовской воли,
Свободные, как ветер в чистом поле –
Они творят во славу бытия.
А кто живёт в ошейнике раба,
Прикованного к вёслам на галере –
Что ж, сам себе избрал удел по вере,
Но не закрыта дверь, не кончена борьба!

В добрый час, в добрый час, поспеши,
За тобою Великий Спасатель давно выслал шлюпку,
Но найти в океане бушующем душу-скорлупку –
Нелегко, ты Ему, хоть, рукой помаши.

Я, как и вы, иду сквозь этот мир
Дорогой в никуда, из пункта «ниоткуда»,
Исхлёстанный ветрами, с верой в чудо,
Невзгодами иссеченный до дыр.
Но серебром поёт моя труба:
«Вставай с колен, раздавленный калека!»
Из-за раба не видно человека,
Но жизнь не кончена, не кончена борьба!

Читающий – кто светел, чист и свят,
Пускай возьмёт и бросит в меня камень,
А преисподней негасимый пламень
Да не опалит тех, кто жизнью смят…
Но начав путь с убогого крыльца,
Идя вперёд упрямо, колченого,
Раб Люцифера станет сыном Бога
По промыслу великого Творца.

В добрый час, в добрый час, поспеши,
За тобою Великий Спасатель давно выслал шлюпку,
Но найти в океане бушующем душу-скорлупку – нелегко,
Ты Ему, хоть, рукой помаши!
Хоть рукой помаши.
Хоть рукой помаши…

Учитель

Не ищите книжной мудрости,
Книга – лишь самоучитель,
Лекарем от скудоумности
Был, от праотцев, учитель,
Он простит твоё незнание,
Он на лоб положит руку
Объяснит нам мироздание
И простит любую муку.

Много зёрен в спелом колосе,
А колосьев поле целое,
Мудр не тот, кто крепче в голосе,
Кто выдаст чёрное за белое,
Кто своё отстроил здание –
Жаль, в нём место нет тебе…
Мудр учитель тот, кто знанием
Проторил нам путь к себе.

Труден путь, порой мучителен
До заветной чудо дверцы…
Познакомься же с учителем,
Ему имя – твоё сердце.

Учительница танцев

Учительница танцев – танцует, как богиня
Несчётно отражаясь в туманных зеркалах,
Немного тороплива, смешлива, говорлива,
Она весь день порхает на лёгких каблучках.

Она темноволоса, по-скифски чуть раскоса,
Её целуют росы, цветы и малыши,
Её сердечко лижут соблазны ста Парижей,
Но мы пройдём чуть ниже по улочкам души.

Нам встретятся Надежда, Любовь, Добро и Нежность,
Заплаканная Верность, святая Простота,
Венком судьбы играет и не подозревает,
Что завтра уезжает сестрёнка Красота.

А в танце, в пене света, в синкопах рок-балета,
Где молодость, где лето, ей боль и та – сладка,
И льётся дискотечность, и плавится рок-вечность,
И бьётся бесконечность, как жилка у виска.

Учительница танцев танцует, как богиня.
Танцующей богине нельзя не ослеплять,
Как ангел на портрете, как дьявол на паркете,
Ей, чтобы жить на свете нельзя не танцевать.

Хорошо быть черепахой, жить без стрессов и газет,
Щеголять в одной рубахе три-четыре сотни лет,
Жить всегда в курортной зоне южных пряных островов,
Плавать в окияне-море, знать солёный вкус ветров.

Хорошо быть черепахой, снёс себе сто штук яиц,
Двести, если с прибабахом, ни таможен, ни границ,
Отдохнул на теплом пляже, и поплыл ни клят, ни мят –
Куда сердце пожелает, куда оченьки глядят.

Хорошо быть черепахой, океанский пить простор,
Быть спокойной, как Шумахер, как философ Протагор,
И закончив век бродяжий, с ревматической ногой,
Спать в лагуне под корягой, словно ключик золотой.

Но а я, друзья, как веник, в дождь и стужу, летний зной.
Всё тружусь, за-ради денег, часто даже в выходной.
Гребень, черепаший, старый.… Есть мечта, дери всё прах!
Я поеду на Канары, чтоб увидеть черепах,
Чтоб потрогать черепах, чтоб отведать черепах!

Только мудрецы семи костров помнят как было,
танцы до утра, босяком, под луной, было, да сплыло.
Первый поцелуй не вернуть назад, прохудилось лукошко,
старая Яга на печи одна, дом на курьих ножках.

Человечий дух здесь не был вечность, потерял клубок,
ворон поседел, ведь бесконечность знает в боли толк.
Кто пойдет в Неведомое с твердой рукой, в вечернюю зарю,
флейта камыша подскажет путь под венец к алтарю.

Так на том стоит, удел таков, и стоять будет,
колдовской лес, где нет врагов, перекресток судеб.
Не сметут стихии его, он и сам стихия, на дубу кречет,
верных наградит, иным благоволит, водой раны лечит.

А была прекрасней красоты
чародейка молодость лихая.
Весь лесной народ ей нес цветы,
страсти аромат благоухая.

Пятидольные вальсы разорванных дней…
Мы не стали сильней, мы не стали мудрей –
Затупились клинки, души стали острей
Сознавать, что несёт нас вперёд всё быстрей…

И прольётся вода, может кровь иногда,
Не оставив следа.… Так бывает всегда…
Может: «нет», может: «да»… Эх, беда – не беда,
Но секунды-года не вернутся сюда!

Не важно, кто нынче мне в ухо поёт…
Не всё сгорает до тла,
Но, в утреннем небе летит самолёт,
В утреннем небе летит самолёт,
И след – прямой, как стрела!

И огонь догорит, станет пеплом, золой…
Поцелует другой божий крест золотой.
И солдаты вернутся под вечер домой,
И пройдёт стороной мелкий дождик слепой.

Но мы будем, как прежде стоять на мосту,
И, обнявшись, смотреть в синеву, в пустоту,
Наблюдая, как Боинг, а, может быть, Ту,
Отправляет в закат цвета розы черту!

Не важно, кто гений, а кто идиот,
И чья сломалась игла,
Но, в небе вечернем летит самолёт,
В небе вечернем летит самолёт,
И след – прямой, как стрела!

И снега – станут паром, водой – облака,
И на карте река будет очень тонка….
Нам помашет рука чья-то издалека:
Нам, как видно, пока не сказали: «Пока!»

Так давай подождём, постоим под дождём,
И под старым плащом никуда не пойдём….
И нальём, и попьём, прямо здесь пропоём,
Что копьё остриём нас не ранит вдвоём…

Я, наверно, не та… Мир, наверно, не тот…
Там шпили, а здесь купола…
Но, в небе над нами летит самолёт,
В небе над нами летит самолёт,
И след – прямой, как стрела!

Продрогшее небо рассыпалось пылью седой,
Покрыло асфальт ледяною и хрупкой слюдой,
И в свете неярком всё кажется странным, иным,
Безвременно белым, холодным, беззвучно-немым.

Зима ретуширует снегом огни фонарей,
Чугунные рёбра оград, пустоту площадей.
Трамвайные звоны стихают в морозной дали,
И время тягуче течёт, как в картинах Дали.

Весь город закутан в безмолвие белым холстом,
На нём я рисую по памяти, карандашом:
Здесь — снегом укрыта скамья недосказанных слов,
Вот эта дорожка хранит отголоски шагов.

Там — просто пространство, где не было сказано «да», —
Снег — белый наркоз, усыпляющий все города.
Приму эту ночь, эту белую гладь без конца,
Как паузу в речи уставшего Бога Отца.

…А когда за окном уставал бормотать мегаполис,
и ноябрь выдыхал в провода ледяную фольгу,
Ты касалась плеча, согревая мой внутренний полюс
И вся нервная дрожь исчезала, оставшись в снегу.

Здесь тепло, но не то, что от чашки какао и пледа,
От огня, что внутри разгорается тихо, без слов.
Расслабляются плечи, и хочется двигаться следом,
И без повода радость — в ней только предчувствия зов.

И тепло растекалось, вбирая и вес, и звучанье,
В нем не прятался стыд и не жалилась фальши вражда.
Просто смолкли в груди голоса, правота и прощанье.
И в молчанье вошёл я эдемский свой сад без стыда.

В тишине, между нами, не вакуум - просто доверье
В ней не нужно казаться умней или лучше, чем есть,
Можно просто сидеть и молчать, слушать сердца биенье
Позволяя душе быть с тобой – и сейчас, и вот здесь.

Ты читала, склонившись под лампой, и прядь выбивалась,
И ложилась на книгу от света случайная тень.
А мне чудилось: счастье - лишь самая малая малость.
Просто видеть твой профиль. Быть рядом с тобою весь день.

И в тебе я хотел сохранить это хрупкое чудо.
Ты стеклянный зверинец – подуешь и можно разбить
Чтоб с тобой никогда и нигде не случилось бы худо,
Я как ангел крылом постараюсь тебя заслонить…

Ты сверкала вдали, загораяся квантами света
И волной разливалась кристальная та частота
Но вся физика рушилась вмиг, не давая ответа
Так терялся момент и в руках лишь одна пустота

Но и химию чувств не опишешь всю серотонином
Не измерить любовь, не поймать и не взвесить её
Ведь гормоны лишь часть, это только любви половина,
Лишь гармония может красиво наполнить её.

В уравнении жизни не сходится все повсеместно
Между нами стоят города, города, города
Я считал, что любовь, это функция выбора места
Я искал тебя «где», а искать надо было «когда».
Я искал тебя «где», а искать надо было «когда».

Байкальский лёд, как белая бумага,
Уходит вдаль, насколько видит взор.
И гравёр — ветер, штихелем играя,
В неё врезает ледяной узор.
Зима творит холодною рукой
Свой безупречный точечный офорт
Из берега, что мнил себя чертой
И вдруг распался на пунктир из точек.
И только ветер продолжает бег
Средь миллионов ледяных проточин.
Мир безупречен, выверен и точен,
Застывший в хрупкой вечности навек.

И только человек в объёме том,
Стоящий в ледяной глуши один,
Услышит, как невидимым резцом
Шлифует ветер грани тонких льдин.
Вдруг в чёрно-белой графике убранства
Проступит тёмно-синий свет глубин,
Сквозь толщу льда, нарушив постоянство,
Где мир сведён к палитре «да» и «нет».
Раскрыв цветов забытые нюансы,
Проступит охры приглушённый цвет
Песка на дне, как будто бы в ответ,
Нарушив монохромности пространство.

Вдруг гулко, колоколом, треснул лёд.
Сквозь толщу вод, где мрак непобедим,
Байкал заговорил и речь ведёт,
Рождая голос ледяных глубин.
Байкал вздохнул — развёрзлися уста,
Прорезав поле ледяных целин
И вспучив плоскость белого холста, —
Торосы встали, как ледовый страж.
Я стану частью северной натуры,
Вбирая жадно ледяной пейзаж,
Что вечность ставит в новый свой тираж,
Как штрих большой итоговой гравюры.

Похудел календарь на стене,
И декабрь уже на исходе.
Мир застыл в ледяном полусне
Будто время исчезло в природе.

И пока за окном снеговеем
Всё метёт и метёт наугад,
Я в ладонях своих отогрею
Твой озябший растерянный взгляд.

Подари мандариновый запах
Среди всполохов новой зари.
Провожая год старый на запад,
Ты тепло своих глаз подари.

Ты о том, что под снегом укрыто,
Не жалей, не зови, не грусти.
Всё, что прожито, не позабыто,
Но пора ему в Лету уйти.

Снег ложится на старые крыши,
Замер мир в ожидании дня...
Говори, я хочу тебя слышать,
Посмотри же скорее на меня.

Подари мандариновый запах
Среди всполохов новой зари
Провожая год старый на запад,
Своей нежности свет подари.

Нам остались простые сюжеты —
Блики свеч на хрустальном окне...
И надежда на новое лето
На продрогшей до дрожи земле.

Что нам стрелки часов нагадают
За неясной стеклянной чертой?
Что нас в будущем ждёт – я не знаю,
Но сейчас мне спокойно с тобой.

Подари мандариновый запах
Среди всполохов новой зари
Провожая год старый на запад,
Поцелуя тепло подари.